Легендарный баритон: звезда по имени Ермек Серкебаев

Самый лучший Фигаро

Ермек Серкебаев родился в Петропавловске в семье педагога, писателя, поэта и драматурга, одного из первых членов Союза писателей Казахстана Бекмухамеда Серкебаева.

Воспоминания о детстве у него всегда были связаны с пером и бумагой. Отец заставлял сына, обладающего каллиграфическим почерком, переписывать свои рукописи на казахском языке.

«Папа родом из Кокшетау, из Кзылтуского района, что на границе с Омском, – рассказывал легендарный певец. – Окончив обу­чение в Шала-Казахской мечети № 3 в Петропавловске, он вместе с другом Магжаном Жумабаевым поехал продолжить обучение в медресе «Галия» в Уфе, позже окончил в Алма-Ате педагогический институт имени Абая по специальности «казахский язык и литература», преподавал в алматинских вузах и техникумах. Мухтар Омарханович Ауэзов, который тоже хорошо знал моего отца, при встречах говорил мне: «Я еще штаны не носил, когда твой отец был уже образованным человеком. Береги его».

фото предоставлено Муратом Серкебаевым

Оба его родителя не были лишены музыкальности. Мать Зулейха Сабировна Серкебаева, учительница русского языка в начальной школе, играла на мандолине, была участницей художественной самодеятельности. У отца тоже был хороший слух. Он часто брал в руки домбру и наигрывал на ней в такт своим мыслям знакомые мелодии и кюи.

В 1936 году семья переехала в Алма-Ату. Скорее всего, это и спасло Бекмухамеда Серкебаева, состоявшего в движении «Алаш», от возможных репрессий и ареста.

Сейчас многие пытаются разгадать секрет успеха Ермека Серкебаева: почему он смог выйти за рамки национального, а другие – нет? Возможно, один из ответов заключается в том, что великий баритон, прежде чем стать вокалистом, серьезно учился музыке – по первому образованию он был профессиональным скрипачом.

В 1941-м, за несколько дней до начала войны, Ермек по настоянию отца поступил в музыкальное училище им. Чайковского по классу скрипки. Правда, очень скоро семья столкнулась с настоя­щей нуждой. И, чтобы хоть как-то помочь родителям, Ермек по протекции друга – «казахского Левитана» Ануарбека Байжамбаева – стал совмещать учебу с дикторством на Казахском радио.

«Припоминая сейчас отдельные фрагменты тех тяжелейших голодных лет, жалею даже не себя, а родителей: это на какие же жертвы они шли, чтобы сохранить троих своих детей! Вечная память этим святым людям», – вспоминал певец.

После окончания музыкального училища по совету корифеев музыкального искусства Казахстана Ахмета Жубанова и Мукана Тулебаева Ермек перешел на вокал. В 1947 году поступил в Алматинскую консерваторию им. Курмангазы в класс профессора-«итальянца» Александра Курганова (стажировался и работал в Италии и других странах Европы), который поставил ему голос. Одновременно Серкебаев получил приглашение на работу в ГАТОБ им. Абая. Первые годы участвовал только в массовках. Но, обладая от природы красивым бархатным баритоном, рос на певческом поприще как на дрожжах. Впервые его заметили в 1949 году, когда он вместе с двумя другими студентами из Алма-Аты участвовал в фестивале вокального искусства среди консерваторий СССР. На комиссию он произвел столь сильное впечатление, что один из ее членов, ректор Московской консерватории Александр Свешников, пригласил и самого студента Серкебаева, и его педагога Курганова в Москву. Но Ермек отказался. А вскоре ему случайно досталась партия Абая в одноименной опере. Эта работа, где его герой предстал возвышенным и в то же время не чуждым человеческим переживаниям, принесла начинающему артис­ту первый значительный успех, и после этого Ермек Серкебаев исполнял в своем театре только главные партии.

Отказался он позже и от приг­лашения в Большой театр. Конт­ракт уже был им подписан, когда он приехал напоследок домой. Увидел сына – малыша Алмаса… и остался. Тем не менее всесоюзная слава не заставила себя долго ждать.

В 1958 году в Москве проходила декада казахского искусства, Серкебаев исполнил партию Фигаро в опере «Севильский цирюльник», где вокалисту нужно не просто бегло произносить слова, но и идеаль­но попадать в ноты на бешеной скорости. Талант, великолепная певческая техника, плюс счастливая внешность и необыкновенная харизма, магически действующие на зрителя, сделали свое дело: успех был ошеломляющим! В 32 года Ермеку было присвоено звание народного артиста СССР, и он, став негласным королем баритонов, в роли Фигаро соперничал с лучшими певцами мира.

– С тех пор никто не мог превзойти Серкебаева по красоте, яркости, полетности, солнечности исполнения этой партии, – считал народный артист СССР Анатолий Молодов. – Но когда однажды я спросил его, есть ли для него образец исполнительского мастерства, Ереке сказал, что таковым для него является московский баритон Павел Лисициан. Этот певец, по его словам, обладал такой колоссальной кантиленой, таким большим дыханием, что ему можно только позавидовать. «Я многому учусь у него», – признался тогда Ереке. После той декады последовали зарубежные гастроли – ему открыли свои двери театры Европы.

В эти же годы Серкебаев стал сниматься в кино. Дебютировал в картине «Наш милый доктор» Шакена Айманова в роли певца Такена. Прозвучавшая в ней пес­ня Александра Зацепина «Надо мной небо синее» мгновенно стала всенародно любимой. Потом были еще два музыкальных фильма с его участием – «Ангел в тюбетейке» и «Песня зовет».

«Шакен сам был очень музыкальным, – вспоминал маэстро. – Многие народные песни, которые он пел своим бархатным небольшим голосом, аккомпанируя себе на домб­ре, я впервые услышал от него. Позже я, европеизировав и «надев на них другую одежду», включил «Қарғам-ау», «Жиырма бес», «Хорлан» в свой репертуар».

Старший брат

– В детстве мне казалось, что лучше, красивее и талантливее, чем он, мой старший брат, никого и не может быть, – рассказывает художественный руководитель и главный дирижер концертного оркестра акима Алматы Мурат Серкебаев. – Потом между нами случались ссоры, я, бывало, дерзил ему, о чем сейчас очень жалею. Но теперь мне кажется, что то мое детское представление о старшем брате было верным. Про голос я уже не говорю, таких баритонов, не побоюсь сказать, уже, наверное, и не будет. Во всем остальном Ермек тоже был полетным, легким, великолепным. Не стал, например, скрипачом, но безупречная интонация игры на этом инструменте осталась с ним на всю жизнь. Когда я учился­ в начальных классах по классу скрипки, он обязательно помогал в освоении материала. Чтобы Ермек позанимался со мной, мы с мамой приходили к нему на съемную квартиру. Брат был суровым учителем, и я пролил немало слез, пока научился держать в руках смычок. Потом, когда я отдал в музыкальную школу свою дочь (Жамиля Серкебаева, заслуженный деятель РК. – Ред.), было то же самое. Она училась у многих, в том числе и у нашего с Ермеком учителя – Вениамина Соломоновича Хесса, замечательного человека и жесткого, требовательного педагога, внесшего огромный вклад в становление скрипичной школы нашей страны. Но первым и последним педагогом, ставившим Жамиле руки, был я сам. Меня всегда немножко коробит, когда при упоминании имени брата сразу восклицают: «О! Фигаро!» А ведь он представал перед слушателем не только в этой блистательной партии. В его репертуаре были и Чайковский, и Рахманинов, и Глинка, и камерный жанр, и оперный… На какие только темы он не пел, но любимая им казахская народная песня стояла в особом ряду. Все композиторы – и профессиональные, и самодеятельные – несли к нему свои творения. И он, уступая, бывало, их прессингу, не просто пел, а фиксировал песню на радио, обеспечивая ей тем самым зеленую дорогу. А сколько спел труднейших арий, за которые сейчас многие и не берутся, – не счесть. Доказательство этому – оставшиеся после него записи, которые, я надеюсь, дождутся живого звучания в эфире, то есть на радио и телевидении.

Лучшими изюминками казахских народных песен стали «Қарғам-ау», «Жиырма бес», «Алконыр», «Акбакай», «Назконыр», «Сырымбет», «Кызыл бидай», «Япурай». Это великолепие до сих пор есть в аранжировках нашего оркестра. Партийная, целинная, спортивная тематика, любовная лирика и романсы – все ему было подвластно. Сейчас я просто поражаюсь, когда он успевал перелопатить столько пластов.

Если Ермек за что-то брался, то, досконально вживаясь в образ, пропускал его через себя. Работая, например, над «Қарғам-ау», он сказал однажды оркестру: «Друзья, мы поем народную пес­ню. Она отшлифована так, что безупречна по форме, а по содержанию – это образец высочайшей эротики». Расшифровывая оркес­тру, где многие не знали казахского языка, текст песни, Ермек призывал его играть так, чтобы передать чувственные отношения между мужчиной и женщиной.

Благородный, добрый, вальяжный, капризный, впечатлительный, обидчивый, с большим чувст­вом юмора – в нем всего было намешано с избытком, но без этого не было бы Ермека. Необычайно харизматичный, легкий и приятный в общении, он собирал вокруг себя толпы людей.

Он сам мог выбирать, где ему петь. Пел в Москве, Киеве, Кишиневе, Новосибирске… Но всегда возвращался домой, в Алматы, где его держали родители и все мы. Он говорил при жизни, что у него бегут мурашки по телу от сладкой тоски, когда вспоминает дом своего детства – тот самый барак, где мы все выросли. Эти свои чувства он вложил в песню «Жиырма бес», где зрелый мужчина тоскует, вспоминая себя 25-летнего.

Дети Ермека – это уже другой разговор, они все не в Казахстане, здесь они только наездами. Но, в конце концов, каждый человек сам выбирает свою судьбу. Моя дочь Жамиля тоже много раз могла уехать, но почему-то осталась. Все это не объяснишь одним словом.

Ермек Серкебаев с супругой Тамарой Лебедевой и сыном Алмасом

Наши родители, к счастью, успели застать то время, когда имя Ермека уже звучало и в Союзе, и за рубежом. В 1966 году мы переехали из барака в его двухкомнатную квартиру, когда он получил более просторную трехкомнатную. В 1968-м у нас впервые появилось фортепиано. Он приходил к нам домой и под собственный аккомпанемент проникновенно пел казахские народные песни, которые так любил отец. Ермек был благодарным сыном. Называя их святыми людьми, родителям помогал неустанно. Несмотря на то что был четырежды женат, мужем тоже был неплохим. Каждую свою женщину Ермек любил как первую и единственную и, уходя к новой любви с одним чемоданом, оставлял прежней жене все, что успевал заработать, находясь в браке с ней. Потому, наверное, и сохранял с ними добрые отношения даже после расставания.

Нас, меня и его, конечно же, сравнивали, но величие и размах таланта старшего брата, к счастью, никак не испортили мою карьеру. Мы с ним всегда считали, что у нас общая музыкальная семья. В 1975 году ситуация сложилась так, что Камерный оркестр Гос­телерадио Казахской ССР, где я работал скрипачом, нуждался в руководителе. И мне волею судьбы пришлось перейти на «тренерскую» работу в музыкальный коллектив, который организовали в 1965 году Уялбай Нусупов и Роза Багланова. Те люди, которые знали меня как музыканта, увлеченного всевозможными партитурами наших классиков, посчитали, что я могу его возглавить.

С тех пор прошло более полувека, наполненные и очень прият­ными, и не очень радостными моментами. Самыми горестными стали лихие 90-е. Все стало рушиться,­ и оркестры, которые были при Гостелерадио Казахской ССР, стали упразднять один за другим. В 1995 году дошла очередь и до нас. Но прошло три года, и мы решили возродить наш музыкальный коллектив в новом качестве, создав Концертный оркестр акима Алматы. Разумеется, это было непросто сделать. Спасибо брату – он принял в этом самое деятельное участие. Отныне Ермек стал старшим братом не только моим, но и всего оркестра, который успел соскучиться по работе за годы простоя.

Ермек с нашим оркестром сделал много записей, выступал вживую, но при этом всюду повторял, что его младший брат, то есть я, всего добился своим трудом. И в самом деле: то, что дано природой, – это всего лишь подарок, который надо уметь использовать, то есть работать над собой ежедневно и ежечасно. Сам он, будучи настоящей звездой, всегда помнил об этом. А настоящие звезды, как известно, чтобы сохранить свой свет, трудятся неустанно. Да он и сам об этом сказал в песне, где есть слова: «Мы с неба звезды не хватаем,⁄Мы сами звезды создаем».

…Сейчас нередко спраши­вают: а как сложилась бы певческая судьба Ермека, родись он попозже, когда свободы стало побольше?

– Думаю, что легче ему было бы разве что в смысле материаль­ном, – считает Мурат Серкебаев. – Сейчас ведь время коммерциализированное, поэтому он, разумеется, зарабатывал бы больше. И люди бы шли на его уникальный голос. А во всем остальном людям большого таланта в любые времена было труднее, чем другим, ведь свет их звезды греет всех, кто находится рядом с ними...