Цифровая личность: право на неприкосновенность

Особенность новой Конституции Казахстана заключается в том, что впервые в истории нашей страны в ней закреплены цифровые права граждан. Добавление словосочетания «защиты персональных данных» и фразы «в том числе с применением цифровых технологий» в статью 21 считаю фундаментальным сдвигом.

Фактически такая интерпретация переводит защиту данных из разряда «технических регламентов» в ранг базовых прав человека, но, самое главное, выступает ответом на вызовы XXI века, где цифровая личность становится неотделимой от физической.

Если сравнить содержание статей 18 (редакция Конституции от 2022 года) и новой 21, где речь идет о праве на неприкосновенность частной жизни, то разница может показаться косметичес­кой. Однако в юриспруденции формулировка определяет судьбу нормы. В новом прочтении мы видим два содержательных изменения, каждое из которых имеет самостоятельное значение.

Во-первых, в текст впервые прямо введена защита персональных данных как отдельный, поименованный объект конституционной охраны. Не выводимый из общего права на приватность через судебное толкование, а закрепленный буквально.

Во-вторых, дважды повторенная формулировка «в том числе с применением цифровых технологий» делает Основной закон технологически явным: новая Конституция больше не говорит о приватности абстрактно, предполагая, что суды и законодатели сами разберутся, применимо ли это к базам данных, алгоритмам и цифровым системам; она называет цифровую среду напрямую, снимая интерпретационную неопределенность, из-за которой десятилетиями спорили конституционалисты во многих странах мира.

Защита данных перестала быть вопросом ведомственных инструкций, стандартов информационной безопасности и подзаконных актов и переходит в категорию прав человека высшего порядка – тех, что защищены не законом, который можно модернизировать со временем, а Конституцией, для изменения которой требуются гораздо более высокие политическая и процедур­ная планки.

Упомянутые изменения – не терминологическая тонкость. Иерархия правовых актов имеет прямые практические последствия. Например, если завтра какое-либо ведомство захочет создать новую систему массового сбора биометрических данных, обосновывая это соображениями безопасности или удобства, то с конституционной поправкой такая инициатива обязана будет пройти проверку на соответствие не только отраслевому закону о персональных данных (который относительно легко скорректировать), но и Основному докумен­ту, чье изменение требует референдума. В итоге мы получаем структурно иной уровень защиты, чем тот, что обеспечивает даже самый продуманный отраслевой закон.

Явное конституционное закреп­ление права на защиту персональных данных – редкая, но не уникальная практика в мире. Пионером в этом вопросе можно считать Германию, где еще в 1983 году Федеральный конституционный суд в знаменитом «решении о переписи населения» вывел из общих конс­титуционных норм о человечес­ком достоинстве и свободном развитии личности право на информационное самоопределение – право гражданина самому решать, какая информация о нем собирается и используется.

Особенность казахстанского случая состоит в том, что страна не выбирала одну модель, а фактически синхронизировала все три: конституционная поправка 2026 года принята одно­временно с кодификацией цифрового права (Цифровой кодекс) на законодательном уровне, а Верховный суд и профильные ведомства продолжают формировать интерпретативную прак­тику применения новой нормы к конкретным технологиям – от систем видеонаблюдения до национальных языковых моделей.

Примечательно, что ни одно государство Центральной Азии и постсоветского пространства на момент принятия казахстанской поправки не имело прямого, текстуального конституционного закрепления права на защиту персональных данных именно в связке с формулировкой о применении цифровых технологий.

Конституционный текст – это не автоматический результат, а рамка, внутри которой еще предстоит выстроить институты: независимый регулятор, работающую судебную прак­тику, культуру применения нормы. Именно в этом зазоре между текстом Основного закона и повседневной практикой государственного управления – от систем видеонаблюдения до национальных ИИ-платформ, разворачиваемых в рамках Digital Qazaqstan, – решится, останется ли статья 21 декларацией цивилизационных намерений или станет действующим правовым инструментом, реально ограничивающим то, как обращаются с данными миллионов казах­станцев в эпоху искусственного интеллекта.