Согласно материалам сайта Informburo.KZ, передает Qazaq24.com.
Интерес к редкоземельным металлам в мире растёт на фоне технологической конкуренции и попыток стран снизить зависимость от Китая. Казахстан часто упоминается как потенциальный игрок на этом рынке, однако за громкими оценками скрывается более сложная картина.
О реальном положении дел рассказывает инженер-металлург, специалист по редким и редкоземельным металлам Салауат Дарибаев, выпускник Московского института стали и сплавов, более 40 лет проработавший в горно-металлургической отрасли и занимавший ключевые позиции в "Казцинке", "Казатомпроме" и "Тау-Кен Самрук".
– Салауат Максатович, сейчас вокруг редкоземельных металлов много разговоров. Можно ли говорить, что у Казахстана есть реально конкурентный потенциал в сфере или текущие оценки завышены?
– Пока, честно говоря, позитива мало, говорить о каком-то конкурентном потенциале сложно. За последние 30 лет у нас принимали как минимум три государственные программы по развитию редких и редкоземельных металлов. Одна с участием Национального центра по комплексной переработке минерального сырья, другая уже ближе к 2017–2018 годам. Программы были неплохие, проработанные, но в итоге всё осталось на бумаге, потому что не было финансирования.
Что касается минеральной базы, то, по данным комитета геологии, в Казахстане выявлено более 100 потенциальных месторождений редких и редкоземельных металлов. Но здесь важно понимать разницу между геологическим потенциалом и промышленными запасами, пригодными для рентабельной добычи. Дистанция между ними очень большая.
Если говорить откровенно, в большинстве случаев речь идёт не о месторождениях в классическом понимании, а о рудопроявлениях. То есть что-то нашли, есть признаки, но запасы не оценены, экономическая целесообразность не подтверждена. Это может быть условно 0,1% содержания, и дальше начинается большая работа по оценке.
К тому же редкоземельные элементы обычно встречаются в рассеянном виде, в комплексе с другими минералами, они вкраплённые, их сложно извлекать. Это не та история, где просто нашли и начали добычу.
– Экономисты говорят, что Казахстан до сих пор живёт на советской геологической базе. Насколько это соответствует действительности?
– Да, в части редкоземельных и редких металлов это почти полностью соответствует действительности. Все ключевые открытия были сделаны тогда, когда в стране работала сильная геологическая школа. Тогда же открыли Жезказган, марганцевые месторождения, многие крупные объекты. Это был очень серьёзный уровень.
За последние 30 лет я не припомню ни одного крупного открытия. Те месторождения, которые сегодня используются, в основном тоже открыты в советское время. То же самое касается и вольфрама, и других направлений. По сути, мы до сих пор опираемся на тот задел.
При этом государство начало возвращаться к теме геологии сравнительно недавно, примерно 5–10 лет назад. Был пересмотрен Кодекс о недропользовании, убрали часть бюрократических ограничений, внедрили принцип "кто первый пришёл, тот и получил". Были изменения по юниорским компаниям. Работа шла большая, через парламент, через профильные структуры. Но пока эффект от этих мер нельзя назвать радикальным, хотя в целом ситуация стала немного лучше.
– Если рассматривать всю цепочку – от разведки до готовой продукции, где формируется основная добавленная стоимость и какую роль в этом играет переработка?
– Добыча не создаёт основного экономического эффекта. Ключевая ценность возникает именно на этапе переработки и разделения, где формируется конечный продукт, востребованный в высокотехнологичных отраслях. Основная добавленная стоимость формируется на стадии получения индивидуального концентрата. Коллективный концентрат – это ещё полуфабрикат, а когда элементы разделены, это уже почти готовый продукт. Дальше до металла остаётся один шаг.
– Насколько сложно и дорого проходить путь от месторождения до конечного продукта?
– Это очень длительный и капиталоёмкий процесс. Горизонт проекта по редкоземельным металлам обычно составляет 10–15 лет. Сначала идёт разведка, затем оценка запасов и только после этого – добыча. Далее требуется обогатительная фабрика, где получают коллективный концентрат, и только после этого начинается этап разделения и получения отдельных элементов, оксидов и металлов.
Дополнительная сложность связана с низким содержанием редкоземельных элементов, их рассеянным характером, а также с тем, что они часто связаны со сложными минералами и примесями.
Для редкоземельных металлов не существует универсальных решений. Каждое месторождение требует собственной технологической схемы с учётом состава руды и минералогии. Стандартные методы обогащения, такие как магнитная сепарация или флотация, часто не работают. Основные процессы здесь – это сорбция и экстракция.
Если присутствует, например, торий, то концентрат становится радиоактивным, что создаёт дополнительные требования и ограничения. Кроме того, сама переработка сопровождается образованием сложных отходов – кислотных и щелочных, что тоже увеличивает стоимость и сложность проектов.
Кроме того, в Казахстане пока отсутствует полноценная промышленная база по разделению редкоземельных элементов. Это дополнительно ограничивает развитие таких проектов. Эти металлы востребованы в высокотехнологичных отраслях, и без выхода на эти цепочки проекты не работают.
Для развития отрасли редких и редкоземельных металлов необходимы специальные налоговые условия, прежде всего на этапе геологоразведки и запуска переработки. Такие проекты требуют больших инвестиций и долгого горизонта окупаемости, поэтому без налоговых стимулов частный бизнес в них не пойдёт.
– Какую роль на этом рынке играет Китай и как это влияет на возможности других стран, в том числе Казахстана?
– Сегодня около 85% производства редкоземельных металлов сосредоточено в Китае. Даже страны, которые добывают сырьё, такие как США, Канада или Австралия, часто отправляют концентрат в Китай на переработку и доведение до конечной продукции. Это ещё раз показывает, насколько сложная и капиталоёмкая эта отрасль.
Китай стал монополистом не случайно, это результат долгой и последовательной политики. Начиналось всё с месторождения Баян-Обо во Внутренней Монголии, где редкоземельные элементы содержались в глинах. Они пошли по очень простой схеме. Крестьянам привозили реагенты, по сути два мешка, окислитель и осадитель. Люди прямо на месте смешивали глину, получали первичный концентрат, который потом везли дальше.
Сначала этот концентрат дообогащали на небольших фабриках, затем отправляли на более крупные предприятия, где уже происходила очистка и разделение. То есть вся цепочка выстраивалась постепенно, от простого к сложному. Именно так и начиналось развитие отрасли.
Ключевую роль сыграла государственная позиция. Дэн Сяопин в своё время прямо сказал, что редкоземельные металлы для Китая – это как нефть. После этого отрасль начали целенаправленно развивать. В 80–90-е годы Китай вёл агрессивную ценовую политику, фактически демпинговал, за счёт чего многие производители в других странах не выдержали конкуренции.
Позже Китай начал регулировать экспорт, вводя ограничения и разрешительный порядок. Это сразу привело к росту цен и заставило другие страны искать альтернативные источники поставок. Однако зависимость от китайской переработки и технологий сохранилась.
Параллельно Китай сделал ещё один важный шаг – он замкнул на себя не только добычу, но и выпуск конечной продукции. По сути, было предложено размещать производство внутри страны. Поэтому значительная часть электроники и других технологичных товаров производится именно там.
Однако развитие отрасли сопровождалось серьёзными экологическими последствиями. В районах добычи и переработки накопилось большое количество отходов, поскольку гидрометаллургические процессы сложные и ресурсозатратные. Долгое время на это закрывали глаза ради промышленного роста, но сейчас Китай постепенно ужесточает экологические требования и закрывает устаревшие производства.
– Насколько корректно в принципе понятие "редкоземельные", если многие из этих элементов достаточно распространены? В чём тогда их реальная сложность с точки зрения отрасли?
– Да, многие из этих элементов по распространённости вовсе не редкие, некоторые даже встречаются чаще, чем отдельные цветные металлы. Они как витамины для промышленности: их нужно немного, но без них не работают целые отрасли.
Правильнее было бы сказать, что они не редкие, а рассеянные. Их содержание в руде очень низкое. Если, например, раньше медные месторождения разрабатывали при содержании 3–10%, то для редкоземельных элементов уже 0,1–0,2% считалось высоким показателем.
Они не образуют крупных концентрированных залежей, а находятся в виде микровкраплений в составе других минералов, в кварцитах, известняках, фосфатах. То есть они есть почти везде, но в очень небольших количествах и сложных сочетаниях. Именно поэтому их сложно извлекать. Проблема не в том, что их мало, а в том, что они рассредоточены и требуют сложной технологии для выделения.
Название появилось ещё в XIX веке, когда эти элементы открывали в составе оксидов, которые тогда называли "землями". С тех пор термин сохранился, хотя с научной точки зрения он не совсем точный.
– Если потенциал есть, почему новые крупные открытия происходят редко? Проблема в финансировании, технологиях или системе?
– Если говорить именно о геологических открытиях, то главный фактор – это, конечно, слабое финансирование. По большому счёту, редкими и редкоземельными металлами у нас мало кто хочет заниматься. Рядом Китай, где и содержание выше, и себестоимость ниже, поэтому конкурировать сложно. В таких условиях нужен либо очень сильный инвестор, либо, как говорится, авантюрист, который готов зайти в такой проект.
К тому же геологоразведка сама по себе – это во многом лотерея. Нет гарантии, что вложенные средства приведут к результату. Поэтому частный бизнес идёт в такие проекты крайне осторожно.
Второй фактор – нехватка современных технологий. Хотя сейчас ситуация постепенно меняется. Появляются компании, которые используют дроны, современные методы съёмки, создаются лаборатории. Например, в Караганде уже есть серьёзная база для исследований.
Не только разведка, вся геология – во многом лотерея: то, что лежало близко, уже нашли ещё советские геологи, а теперь нужно идти глубже. Поэтому третий момент в том, что основная часть доступных и относительно простых месторождений была открыта ещё в советское время. Сейчас речь идёт о более глубоком залегании, на уровне 200–300 метров и ниже. Это уже совсем другие затраты.
Глубинная разведка требует серьёзных инвестиций. Стоимость проходки высокая, особенно в твёрдых породах. Поэтому таких проектов становится меньше, и новые крупные открытия происходят редко.
Если говорить в целом, геология в последние десятилетия находилась не в приоритете. Сейчас появляются новые технологии и подходы, и, возможно, со временем это даст результат, но быстрых открытий ожидать не стоит.
– Можно ли рассматривать интерес США к редкоземельным металлам в Казахстане как шанс для развития собственной отрасли или это риск закрепления сырьевой роли страны в глобальной цепочке?
– Если говорить об интересе США, то это действительно можно рассматривать как шанс, но с важными оговорками. Основная задача США – снизить зависимость от Китая, и в этом контексте они рассматривают Казахстан. Однако на практике их интерес пока сосредоточен не столько на редкоземельных металлах, сколько на более понятных ресурсах, в частности на вольфраме.
Есть конкретные проекты, например Верхнее Кайракты и Северный Катпар. При этом важно понимать, что такие месторождения известны давно. Ещё в советское время там была создана инфраструктура, практически построена обогатительная фабрика, но проект так и не был доведён до промышленной стадии. Это хороший пример того, что наличие ресурса само по себе не означает запуск отрасли.
Кроме того, даже при наличии интереса со стороны инвесторов проекты сталкиваются с серьёзными ограничениями. Одно из ключевых – это качество сырьевой базы. Содержание полезных компонентов в Казахстане зачастую ниже, чем у конкурентов, в том числе у Китая, что напрямую влияет на себестоимость.
Отдельный фактор – инфраструктура. Месторождения часто находятся в удалённых районах, где отсутствуют необходимая энергетика, вода и транспорт. Казахстан не имеет выхода к морю, и это существенно увеличивает логистические издержки при экспорте продукции.
При этом у страны уже есть опыт производства редких металлов, но в основном как побочного продукта переработки других руд. Это не сформированная отрасль, а скорее дополнительный эффект существующих производств.
В целом интерес есть, но он избирательный и осторожный. Инвесторы ориентируются на понятную экономику и минимальные риски. Поэтому более простые и технологически освоенные направления, такие как вольфрам, сегодня выглядят для них более реалистичными, чем сложные проекты в сфере редкоземельных металлов.
Что нужно сделать Казахстану, чтобы развить отрасль редкоземельных металлов Сместить фокус с добычи на переработку. Основная добавленная стоимость формируется не на этапе добычи, а при разделении и получении индивидуальных продуктов. Без этого страна остаётся поставщиком сырья. Провести реальную доразведку, а не оперировать "потенциалом". Большинство объектов – это рудопроявления, а не полноценные месторождения. Необходима системная оценка запасов и экономической целесообразности. Ввести специальные налоговые условия для отрасли. Проекты требуют больших инвестиций и долгого горизонта окупаемости. Без налоговых стимулов частный бизнес в них не пойдёт. Обеспечить последовательную государственную политику. Опыт Китая показывает, что отрасль развивается только при долгосрочной и целенаправленной поддержке государства, а не через разовые программы. Инвестировать в глубокую геологоразведку и технологии. Доступные месторождения уже в значительной степени изучены. Новые проекты связаны с глубинами 200–300 метров и требуют иных затрат и решений. Трезво оценивать конкуренцию с Китаем. Казахстан уступает по содержанию сырья и уровню переработки, поэтому прямое соперничество затруднено, необходимо искать собственные ниши. Решать инфраструктурные ограничения. Удалённость месторождений, дефицит энергии и логистика без выхода к морю существенно увеличивают себестоимость проектов. Исходить из долгого инвестиционного цикла. Проекты в этой сфере реализуются в горизонте 10–15 лет, и ожидать быстрых экономических эффектов не стоит.