Какими нас увидит искусственный интеллект?

Но XXI век постепенно создает другую географию, и на ее карте привычное нам девятое место уже ничего не значит. Можно быть территориальным гигантом в физическом мире и оказаться карликом в цифровом. Еще двадцать лет назад подобное сравнение показалось бы красивой метафорой. Сегодня оно становится вполне практическим вопросом национального развития.

Технология, ставшая средой

Искусственный интеллект перестает быть отдельной отраслью технологий и постепенно превращается в инфраструктуру, через которую человек работает с информацией, пишет программы, переводит, учится, анализирует документы, создает изображения, получает рекомендации и принимает решения. По данным Stanford AI Index 2026, искусственный интеллект уже используют 88% опрошенных организаций, а четыре из пяти американских старшеклассников и студентов применяют AI в учебе. На одном из ключевых тестов программирования SWE-bench Verified результат лучших систем всего за один год вырос примерно с 60% почти до установленного для этого теста человеческого базового уровня.

Все это важно не столько потому, что машины становятся умнее, сколько потому, что меняется само устройство доступа человека к знаниям. Еще недавно мы задавали вопрос поисковой системе, получали десять ссылок, открывали несколько из них, сравнивали источники и в конечном счете сами собирали ответ. Теперь человек все чаще задает один вопрос искусственному интеллекту и получает уже готовое объяснение, в котором машина самостоятельно отобрала, соединила, сократила, перевела и интерпретировала огромный массив информации.

Разница на первый взгляд небольшая, но на самом деле она фундаментальна. Цифровая платформа вчера в значительной степени определяла, что человек увидит. Искусственный интеллект завтра все чаще будет определять, что человек узнает.

От земли к серверу: новая форма собственности

Каждая историческая эпоха создавала свою форму собственности и вместе с ней элиту. В аграрном обществе основой могущества была земля. Тот, кто владел ей, в значительной степени контролировал и людей, живших на ней. Промышленная революция постепенно перенесла центр силы на фабрики, шахты, железные дороги, банки, нефтяные месторождения и машины. Именно тогда рядом со старой аристократией появилась новая промышленная буржуазия, которая во многих странах со временем стала влиятельнее наследственных землевладельцев.

Цифровая революция снова меняет природу собственности. Самые влиятельные предприниматели нашей эпохи создали не просто очень прибыльные компании. Они построили платформы, поисковые системы, социальные сети, облачные инфраструктуры, спутниковые сети, операционные системы, вычислительные мощности и теперь искусственный интеллект – то есть среду, внутри которой работают, общаются, торгуют и получают знания миллиарды других людей.

Отсюда и возникшая в последние годы дискуссия о «технофеодализме». Сам термин спорный. Бывший министр финансов Греции и экономист Янис Варуфакис считает, что крупные цифровые платформы начинают напоминать владения, хозяева которых получают своего рода ренту за доступ к инфраструктуре, без которой другим участникам экономики все труднее существовать. С его выводом о «смерти капитализма» согласны далеко не все экономисты, и воспринимать пользователей крупных платформ как буквальных крепостных, конечно, было бы публицис­тическим преувеличением. Но сама проблема концентрации власти вполне реальна. Нобелевский лауреат Дарон Аджемоглу, рассуждая уже о нынешней траектории развития искусственного интеллекта, тоже предупреждает о риске появления «нового цифрового феодализма», если экономическая и политическая власть технологий будет концент­рироваться у небольшого числа привилегированных игроков.

Метафора феодализма интерес­на не сходством эпох, а сходством одного принципа. В Средневековье ключевым ресурсом была земля, и человек, не владевший ею, вынужден был существовать в системе правил ее владельца. В цифровую эпоху таким ресурсом все чаще становятся вычисления, данные, облака, модели и платформы. Феодал владел землей, промышленник – фабрикой, а новая технологическая элита претендует на саму инфраструктуру, внутри которой происходит значительная часть человеческой деятельности.

Цифровой крепостной

И здесь появляется довольно неприятный вопрос уже для нас самих. Если новая цифровая цивилизация действительно пос­тепенно разделится на тех, кто владеет инфраструктурой, и тех, кто просто существует внутри нее, то кем окажемся мы? Если наверху этой системы возникают цифровые феодалы, то внизу неизбежно появится и другая социальная роль.

Конечно, никто не будет прикреплять человека к серверу или запрещать ему покидать платформу. Исторические аналогии опасны, когда их понимают буквально. Но смысл этой зависимости не только в юридическом статусе человека – он состоял в том, что основные условия его существования определял кто-то другой. Именно это делает метафору неприятно современной.

Можно жить в независимом государстве, пользоваться собственной валютой, говорить на своем языке и при этом значительную часть цифровой жизни проводить на чужой территории: работать через чужие облака, общаться через чужие платформы, использовать чужие процессоры, спрашивать совета у чужих моделей и получать представление даже о собственной истории через алгоритмы, созданные людьми, которые могут вообще ничего о тебе не знать.

Зависимость XXI века отличается от зависимости XVIII века одной существенной деталью – тот, прежний крепостной, прекрасно понимал, кому принадлежит земля, на которой он живет. Современный человек может даже не замечать цифровой зависимости, потому что она исключительно удобна: лучшие поисковик, облачный сервис, социальная сеть, искусственный интеллект – все работает настолько хорошо, что вопрос о том, кому принадлежит инфраструктура, постепенно начинает казаться бессмысленным. До тех пор, пока не выясняется, что именно внутри этой инфраструктуры ты работаешь, зарабатываешь, получаешь информацию, воспитываешь детей и формируешь представление о мире.

В физическом феодализме зависимость возникала из-за отсутствия земли. В цифровом – она может возникнуть из-за нехватки знаний, вычислительных мощнос­тей, данных и самой способности описывать себя.

Готовность быть объектом

Мы можем гордиться тем, что наши предки сохранили огромную территорию, и при этом оставить следующим поколениям задачу, которую сами не решили: обеспечить присутствие народа на территории, где будет происходить значительная часть жизни XXI века.

Причем проблема даже не только в том, что алгоритм будет соз­дан не нами. Значительно хуже, если мы принесем туда собственную готовность быть объектом. Можно построить любую, самую современную цифровую инфраструктуру и не создать при этом общественного уважения к ученому, а можно научить модель говорить на безупречном казахском и оставить внутри языка человека, убежденного, что от него ничего не зависит. Тогда получится почти исторический абсурд: мы принесем в самую модернизированную технологическую систему мира социальную психологию, сформировавшуюся задолго до появления электричества.

Технологии будущего совершенно не гарантируют человека будущего. Более того, искусственный интеллект способен сделать старое сознание значительно устойчивее, потому что впервые возникает технологическая петля, способная воспроизводить его практически автоматически: мы создаем тексты о самих себе, машина учится на них, а наши дети затем узнают о себе уже через нее. Как именно устроена эта петля и почему она так важна для будущего казахского языка, я подробнее объясню ниже.

И если значительная часть нашего цифрового наследства представляет человека прежде всего как объект чужих решений, трагических обстоятельств и исторических сил, не нужно удивляться, если машина прекрасно усвоит именно эту модель. Она ничего против нас не замышляет. Она просто добросовестно масштабирует то, что мы сами ей дали.

Не меньше памяти – больше субъектности

Поэтому вопрос о казахском языке внутри искусственного интеллекта значительно серьезнее, чем обычно представляется. Недостаточно добиться того, чтобы машина правильно строи­ла предложения на казахском. Нужно понимать, какое представление о человеке существует внутри этих предложений. Язык, словарь, литературу, архив – все это можно оцифровать. Но если вместе со всем этим мы оцифруем убеж­дение, что маленький человек ничего не решает, история всегда приходит откуда-то извне, а будущее строит кто-то другой, мы получим не цифровую модернизацию, а цифровое крепостничест­во на казахском языке.

Именно поэтому нам нужно не меньше памяти, а больше субъект­ности. Не меньше истории, а больше людей, которые продолжают ее. Не меньше рассказов о том, как мы выживали, а больше рассказов о том, что мы создали: ученых, инженеров, врачей, предпринимателей, архитекторов, программистов, математиков, биологов, композиторов, исследователей. Не потому, что стране требуется искусственный оптимизм. А потому, что народ не может бесконечно определять себя только через то, что сделали с ним другие. В какой-то момент он обязан начать определять себя через то, что сделал сам.

И здесь появляется еще одно фундаментальное измерение языка. Он существует не только для сохранения памяти – он существует для производства будущего. Если на языке можно великолепно описывать XVIII век, но невозможно на равных обсуж­дать биотехнологии, нейросети, астрофизику, новые материалы, робототехнику или современную экономику, язык еще жив, но его уже начинают вытеснять из будущего. Язык исчезает раньше, чем люди перестают на нем говорить. Он начинает исчезать тогда, когда на нем перестают создавать новое.

Гонка, в которой мы пока не участники

Этот вопрос перестает быть фантазией, если посмотреть на структуру современной AI-индустрии. В 2025 году более 90% заметных передовых моделей искусственного интеллекта были созданы индустрией: американские организации выпустили 59 таких моделей, китайские – 35. Китай уже лидирует по объему AI-публикаций, цитированию и количеству выданных патентов, а США сохраняют преимущество в производстве наиболее заметных моделей, хотя качественный разрыв между двумя странами прак­тически исчез – американские и китайские системы с начала 2025 года несколько раз менялись местами на вершине рейтингов, а к марту 2026-го преимущество лучшей американской модели над ближайшими китайскими конкурентами измерялось уже считаными процентными пунк­тами.

За этим соревнованием стоит инфраструктура совершенно другого масштаба. Частные инвестиции в искусственный интеллект в США в 2025 году достигли 285,9 млрд долларов против 12,4 млрд в Китае, хотя Stanford отдельно оговаривает, что эта цифра существенно недооценивает китайские инвестиции из-за огромной роли государственных фондов. В Соединенных Штатах расположено 5 427 дата-центров – более чем в десять раз больше, чем в любой другой стране. При этом подавляющее большинство наиболее передовых AI-чипов производит одна компания – тайваньская TSMC.

Получается удивительная конструкция. Технология, которой предстоит проникнуть практически во все отрасли мировой экономики, опирается сегодня на крайне ограниченное число центров капитала, вычислений и производства. Это не означает, что через двадцать лет в мире обязательно останутся три или четыре цифровые сверхдержавы – история технологий слишком непредсказуема для подобных пророчеств. Но направление уже видно: способность создавать фундаментальные модели, производить передовые чипы, строить гигантские вычислительные центры и устанавливать стандарты распределена между государствами совершенно неравномерно. Сам Stanford AI Index называет AI sovereignty, суверенитет в сфере искусственного интеллекта, одной из определяю­щих тенденций современной государственной политики и одновременно констатирует, что производство наиболее значимых моделей остается сконцентрированным главным образом в США и Китае.

Причем эта гонка вот-вот войдет в качественно новую фазу. Разговоры о создании AGI, искусственного интеллекта, сопос­тавимого по универсальности мышления с человеком, еще недавно звучали футурологией на горизонте десятилетий. Весной 2026 года глава Nvidia Дженсен Хуанг заявил, что индустрия, по его собственному определению, эту черту уже пересекла, а в OpenAI тем же летом оценивали свое продвижение к AGI на уровне около 80%. Мнения внутри самой индустрии расходятся, и часть подобных заявлений справедливо называют скорее маркетингом, чем строгой наукой. Но даже самая осторожная версия событий говорит об одном: порог, который еще недавно казался вопросом далекого будущего, сегодня измеряется уже не десятилетиями, а месяцами.

За AGI, если он действительно случится, рано или поздно последует следующий, куда более резкий скачок к ASI, искусственному интеллекту, который превзойдет человеческий уже не в отдельных задачах, а в мышлении как таковом. И здесь важно понимать одну вещь: разрыв между теми, кто успел войти в новую эпоху подготовленным, и теми, кто встретил ее без собственной цифровой инфраструктуры, языка и субъектности, после этого порога наверстать будет практически невозможно. Дело не в том, что кто-то намеренно закроет дверь. Просто сама скорость последующих изменений перестанет оставлять время на подготовку. Нынешнее окно, пока мир только просыпается к масштабу происходящего, вероятно, последнее, в которое еще можно войти на собственных условиях, а не на чужих.

Так появляется новая карта мира. На политической карте по-прежнему около двухсот государств, но настоящих производителей базовой цифровой инфраструктуры значительно меньше. Одни общества создают технологическую среду, другие преимущественно существуют внутри нее. И зависимость нового типа совсем не обязательно выглядит как иностранный флаг над столицей. Государство может обладать границами, армией, валютой, парламентом и всеми юридическими атрибутами независимости, но пользоваться чужими процессорами, облаками, операционными системами, моделями и платформами. Политический суверенитет при этом никуда не исчезает. Но рядом с ним возникает технологическая зависимость, которая постепенно затрагивает экономику, образование, медицину, оборону, государственное управление и, самое главное, производство знаний.

Позиция, заявленная не один раз

У нас масштаб происходящего, к счастью, давно вошел в повестку государственной политики. Президент Касым-Жомарт
Токаев неоднократно говорил о необходимости превращения Казахстана в технологическую нацию, а в августе 2025 года сформулировал эту мысль предельно прямо: понятия «прогрессивная нация» и «технологическая нация» сегодня тождественны. Показательно, что эта позиция звучит не только в контексте инвестиций и инфраструктуры, но и в разговоре об образовании и общественном сознании – а значит, вопрос воспринимается на государственном уровне шире, чем просто «догнать по количест­ву серверов».

Мне кажется, в этой постановке вопроса есть значительно более глубокий смысл, чем может показаться на первый взгляд. Построить дата-центр трудно, приобрести вычислительные мощности дорого, соз­дать национальную модель еще сложнее. Но существует задача, которую невозможно решить одной закупкой оборудования и даже созданием собственной AI-инфраструктуры. Нам необходимо обеспечить полноценное присутствие самих казахов в формирующейся машинной картине мира.

(Продолжение –
в следующем номере)