Расстреляли по ложному доносу

Представили заговорщиком

Обычная архивная папка: заполненная от руки анкета, отпечатанные на машинке протокол Особого Совещания при НКВД, определение военного трибунала, справка о реабилитации. Читаешь эти бумаги – и оторопь берет от того, как буднично, без затей работал механизм политических репрессий.

Оразгалы Ибраев – уроженец села Кок-Узек Больше-Нарымского района (сегодня – район Улкен Нарын). В шестнадцать лет во время революции потерял родителей, работал трактористом в колхозе, отец шестерых детей. В ноябре 1941-го арестован, в декабре 1942-го осужден и приговорен к высшей мере наказания с конфискацией имущества за принадлежность к антисоветской повстанческой организации и антисоветскую агитацию. Расстрелян 28 января 1943-го. Судя по бумагам, мужчине просто не повезло – он и его земляки стали статистическим расходным материалом для НКВД, гнавшимся за показателями в борьбе с врагами советской власти.

Обстоятельства складывались следующим образом. На мужчину, а также еще восьмерых тружеников колхоза «Кок-Терек» поступили агентурные сведения: с 1934 года они якобы участвовали в некой антисоветской организации на территории Зыряновского и Больше-Нарымского районов. Быстро нашлись свидетели. Первый рассказал, что услышал от знакомой, будто она слышала, как один из колхозников говорил в октябре 1941 года, что не хочет идти в армию. Сама женщина по этому вопросу не допрашивалась, ее местонахождение не установлено. Другой свидетель сам ничего не видел, не слышал, но зато узнал от сельского жителя, будто один из заговорщиков агитировал его выйти из партии. Остальные свидетельские показания из той же категории: кто-то где-то что-то сказал, кто-то от кого-то что-то услышал. В числе свидетелей оказались еще трое секретных сотрудников НКВД. Таким образом и было сфабриковано дело о враждебной организации, состоящей из трактористов, комбайнеров, полеводов, пастухов, учетчиков… Судя по протоколу, вражеское гнездо на протяжении семи лет располагалось в двух сельских районах.

По постановлению Особого Совещания Оразгалы Ибраева осудили к высшей мере наказания, то есть расстрелу. Его земляка Сабека Кушерова отправили на 15 лет в исправительно-трудовые лагеря, еще шестерых колхозников (Бактияра и Мусу Колдыбаевых, Садена Бакашева, Нургалыма Искакбаева, Темерлана Сарынова, Камита Кушерова) осудили на 10 лет лагерей. ГУЛАГа избежал только один «антисоветчик» – Сайлеубай Карымсаков, он умер в застенках еще до того, как был вынесен приговор.

В документах указаны имена и фамилии тех, кто занимался доносами, арестовывал, подписывал чудовищное постановление. Архивисты категорически против того, чтобы предавать их огласке и тем более публиковать в СМИ. В каких бы ужасных делах ни был замешан человек, его дети, внуки, правнуки точно за них не в ответе, это нормы этики. Что действительно важно, так это понимание того, как крутились жернова сталинских репрессий и какие историчес­кие уроки следует извлечь из мрачного времени. В архивной папке сохранился любопытный документ – поручение от КГБ по Восточно-Казахстанской области, направленное начальнику Больше-Нарымского районного отдела милиции майору Жакупову. Бумага датирована 1956 годом. «Просим вызвать гражданина Оразгалиева Меирмана, проживающего в селе Кок-Терек, – значится в поручении, – и УСТНО объявить, что его отец Ибраев Оразгалы 1901 года рождения в 1942 году был осужден к высшей мере наказания и приговор приведен в исполнение 28 января 1943 года. Свидетельство о его смерти он может получить в ЗАГСе Больше-Нарымского района Восточно-Казахстанской области. Данное письмо с вашей отметкой об объявлении на обороте просим возвратить в УКГБ. Справку о реабилитации просим вручить заявителю под расписку».

Слово «устно» в документе выделено заглавными буквами, и это один из признаков первой, во многом половинчатой кампании по реабилитации жертв репрессий, пришедшейся на период хрущевской оттепели. Впрочем, обо всем по порядку.

В 1956 году трибунал Туркестанского военного округа рассмотрел заявление о реабилитации восточноказахстанца. В итоговом определении судьи пришли к ряду выводов. Первый: обвинения по данному делу основаны на показаниях самих осужденных. Другими словами, людей довели до того, что они оговорили сами себя. Второе: агентурные материалы, представленные секретными сотрудниками НКВД, являются клеветой. Реально никакой антисоветской организации в Больше-Нарымском районе не существовало. Третье: свидетельские показания даны под давлением и впоследствии допрошенные по ним отказались от своих слов. Например, житель Кок-Терека Темирлан Сарынов рассказал, как после ареста в 1942 году из него в течение трех месяцев выбивали показания о причастности к антисоветской организации. В результате он вынужден был оговорить себя да еще подтвердить неправду на очной ставке.

«Вновь допрошенные свидетели, знавшие всех обвиняемых по данному делу, характеризовали их как честных и трудолюбивых граждан, выходцев из крестьян-бедняков», – указано в определении Туркестанского трибунала.

Военные судьи отменили пос­тановление Особого Совещания, дело в отношении Оразгалы Ибраева и восьми его земляков было прекращено. Правда, это не вернуло отнятую у человека жизнь и не исправило искалеченные судьбы. Более того, приходится констатировать, что многие энкавэдэшники, причастные к трагедии минимум девяти семей, ушли от ответственности. Двое сотрудников успели сменить адреса и затерялись на просторах страны, один умер. Бывшие начальники областного управления и двух районных отделов НКВД отделались увольнением. Реальные сроки за чудовищную клевету получили только двое сексотов: одного приговорили к 15 годам лишения свободы, другого – к десяти.

Тысячи дел

По данным Министерства внут­ренних дел, всего в архивах ведомства и его областных подразделений хранятся материалы по более 109 тыс. репрессированных, в том числе почти 17,5 тыс. дел – в архивах на востоке страны. Как отметил известный восточноказахстанский архивист, краевед, член региональной комиссии по полной реабилитации жертв политических репрессий Алдияр Аубакиров, поднявшаяся было в середине 1950-х годов волна оправдания честных имен во многом сошла на нет из-за старых кадров, продолжавших в те годы занимать посты в судах, прокуратуре, КГБ. Родственникам жертв, например, часто давали ложные данные о времени их гибели, чтобы увести исполнителей от ответственности. Многим просто отказывали в пересмотре. Для понимания: из 636 осужденных восточноказах­станских коммунистов, подавших апелляцию в 1953–1965 годах, комиссия Цент­рального Комитета Компартии Казахстана выдала отказ 256. Только с принятием Закона «О реабилитации жертв политических репрессий» уже в независимом Казахстане процесс стал всесторонним и объективным. В спецархивах начали снимать с документов гриф секретности. На сегодня изучение историчес­ких материалов в ВКО и облас­ти Абай продолжают десять рабочих групп, в том числе по расстрелам в ходе подавления 372 восстаний.

– В селах люди выступали против продразверстки, – рассказывает архивист Татьяна Шустова. – В архивном фонде Усть-Каменогорского продовольственного трибунала хранятся 77 уголовных дел на лиц, укрывавших хлеб и скот.

За невыполнение показателей наказывали принудительными общественными работами, арес­том, конфискацией имущества. В 1930 году Зыряновский район охватил Толстоуховский мятеж – восстание сельчан против насильственной коллективизации. Он получил название по имени организатора – молодого сельского жителя Федора Толстоухова, выдвинувшего лозунги: «За Советы без коммунистов», «Да здравствует свободный труд». Участвовали примерно 900 человек, арестованы 564, убиты 160, ранены 70. Исследователи нашли список организации, в котором значатся 97 нереабилитированных участников. В том числе по семерым расстрелянным нет сведений – каким органом вынесен приговор, когда он был приведен в исполнение. Известно, что активистов, выступивших против колхозов, казнили в Зыряновске (сегодня – Алтай), тела сбрасывали в горном логу, где сейчас расположены корпуса горно-обогатительной фабрики.

В феврале 1931-го возмущение, вызванное конфискацией скота, вспыхнуло в Абралинском райо­не Семипалатинской области. Оно стало толчком для сельских мятежей в соседних Чингистауском, Чебартауском, Аягозском и Жарминском районах. Лидера выступавших Ыскака Кимпербае­ва осенью того же года расстреляли, под арест по всей области отправили тысячи человек.

– На сегодня создана база данных, куда внесены выявленные в архивах материалы по нереабилитированным участникам восстаний, – отметила архивист. – Цель работы – в восстановлении справедливости и доброго имени людей.

Чтение архивных документов по политическим репрессиям – эмоционально тяжелая ноша. Изучаешь машинописные текс­ты – и такое впечатление, будто попал в разгар морального ковида: доносы, анонимки, нагнетание подозрительности, сфабрикованные дела, лютая жестокость, обесценивание человеческой жизни… Иногда хватало пары кляуз, чтобы подвести человека под статью, по которой ему давали десять лет лагерей или ВМН – высшую меру наказания. И как мало поз­же требовалось усилий, чтобы в процессе реабилитации увидеть надуманность и лживость предъявленных обвинений.

– Важно, чтобы память о жерт­вах политических репрессий служила предостережением для современного поколения, – заключила сотрудник архива. – Трагедия прошлого не должна повториться.