Qazaq24.com передает, что по данным сайта Informburo.KZ.
Казахстан принято считать аграрной страной, которая обладает огромными территориями, где на селе проживает примерно 38% населения. Но всё чаще сами участники рынка говорят о другом: система не работает так, как должна. Фермеры жалуются на низкую рентабельность, покупатели – на дороговизну продукции, а на полках магазинов давно и прочно обосновались импортные товары.
Со своей стороны государство пытается усилить поддержку отрасли. В 2026 году с введением нового Налогового кодекса для фермеров сохранили сниженные налоговые ставки и запустили новые кредитные программы под 6% годовых на покупку племенного скота. При этом власти прямо заявляют о приоритете – сократить импортозависимость и развивать переработку внутри страны.
Вместе с ведущим научным сотрудником Института биологии и биотехнологии растений Алмасом Мухаметовым корреспондент Informburo.kz разбиралась, почему Казахстан всё реже воспринимают как аграрную страну и что мешает выстроить полноценную цепочку продовольственной безопасности – от производства до полки.
Система без опоры– Алмас, вы называете аграрную сферу "тихой трагедией". Как это проявляется на практике, на уровне конкретных проблем?
– Парадокс в том, что в аграрной сфере сегодня нет одного большого кризиса, который бы всех встряхнул. Вместо этого есть множество мелких повседневных проблем. По отдельности они кажутся терпимыми, но в совокупности приводят к системному ослаблению села и продовольственной устойчивости страны.
По разным оценкам, до 60–70% фермерских хозяйств находятся в зоне риска: один неурожайный сезон или скачок цен на топливо могут полностью обнулить результат года. Многие фермеры используют устаревшую технику и инфраструктуру, технологическое обновление идёт крайне медленно. Отдельным ограничителем становится вода. Её дефицит уже влияет на объёмы производства.
Даже произведя продукцию, фермер не контролирует ни цену, ни дальнейшую судьбу своего товара. Он зависит от перекупщиков, элеваторов, переработчиков, перевозчиков и погодных рисков. При этом система прогнозирования остаётся слабой, отрасль фактически работает вслепую.
Ситуацию усугубляет нестабильность правил. Сегодня одна программа поддержки, завтра – другая. Меняются условия, корректируются законы. Это происходит постоянно. А сельскому хозяйству нужен горизонт планирования хотя бы на несколько лет вперёд.
В результате теряется главное – предсказуемость. И вместе с ней доверие к отрасли.
При этом часто звучит тезис о "ленивых казахах", но он не соответствует действительности. Когда сравниваешь с зарубежным опытом, например, с аграрным сектором Великобритании, становится очевидно, что дело не в трудоспособности людей. Там значительная часть процессов выстроена системно, тогда как у нас при наличии передаваемых из поколения в поколение знаний фермеры работают в гораздо более сложных и непредсказуемых условиях.
На мой взгляд, государству важно открыть рынок для импорта техники, обеспечить доступное кредитование и зафиксировать правила игры хотя бы в рамках пятилетней программы.
– Ранее в своих публикациях вы говорили о разрыве между городом и селом. Как он проявляется сегодня – в решениях, кадрах, подходах?
– Он проявляется в том, что решения о развитии села часто принимают люди, которые знают его только по отчётам. При этом сама система отчётности искажает реальность: данные формируются на местах и нередко "подгоняются", чтобы избежать критики. В итоге статистика не отражает реальное положение дел – ни по засухе, ни по падежу скота, ни по срывам посевной.
Различаются и подходы. В городе управление строится через KPI и быстрые результаты, тогда как сельское хозяйство живёт в логике природных циклов, биологии и накопленных рисков. Там результат формируется годами, а не в пределах одного отчётного периода.
Отдельная проблема – кадровый разрыв. Молодёжь уезжает в города, и на местах остро не хватает агрономов, зоотехников, ирригаторов, ветеринаров, технологов. Без сильных специалистов даже хорошие меры поддержки на практике превращаются в формальность.
При этом проблема носит системный характер и затрагивает подготовку кадров. Аграрные вузы выведены из системы науки и подчиняются отраслевому министерству, из-за чего приоритет смещается с развития науки на решение текущих задач. На этом фоне аграрные университеты фактически оказываются в изолированном положении и, по сути, вынуждены равняться на вузы, входящие в систему Министерства науки, где больше возможностей для развития и международной интеграции.
Это отражается и на научной базе: профильные институты находятся в слабом состоянии и не интегрированы в современную научную среду. В итоге сельское хозяйство не получает специалистов, способных работать с современными технологиями.
Отмечу, государство разрабатывает сильные инструменты поддержки, но проблема в другом. Они не доходят до практического внедрения. Нет людей и системы, которые могли бы это обеспечить. В результате формируется институциональный разрыв: решения есть, ресурсы есть, но на уровне реализации они не работают.
– Если нужно назвать одну ключевую проблему отрасли, то где сегодня слабое звено: производство, переработка, логистика или управление?
– Управление. Слабое управление делает хроническими все остальные проблемы. При грамотном управлении можно выстроить стимулы для переработки, наладить логистику, поддержать производство, привлечь кадры и снизить потери. Но сегодня этого не происходит, и в результате сельское хозяйство воспринимается как отрасль, которую нужно постоянно "дотягивать" и поддерживать. Хотя это в корне неверно – сельское хозяйство должно восприниматься как фундамент страны.
Страна, у которой нет собственного продовольствия, – неустойчивая система. При том что аграрный сектор формирует около 5% ВВП, он напрямую или косвенно влияет на жизнь почти половины населения.
В результате наблюдаем парадокс: рынок заполняется импортной продукцией – от молочной до мясной и переработанной. Это связано с тем, что в экономике приоритет отдаётся отраслям с быстрым эффектом, таким как нефть. Но сельское хозяйство работает по-другому: оно не даёт мгновенной отдачи, зато формирует базу, а это – продовольственная безопасность, занятость и устойчивость территорий.
Занятость на селе – это не только экономика. Это вопрос демографии, внутренней миграции и даже социальной стабильности. Когда на местах нет работы, люди уезжают в города, и мы получаем перекосы на рынке труда и давление на городскую инфраструктуру.
Отдельная проблема – отсутствие сквозного мышления в отрасли. Нет выстроенной цепочки: что мы производим, где перерабатываем, как храним, как доставляем и где остаётся добавленная стоимость. Пока нет такого системного управления всей цепочкой, отрасль будет терять деньги даже при хорошем потенциале, а фермер – оставаться крайним.
В списке проблем – пересмотр правил работы с розницей и переработкой, чтобы производитель не оказывался в заведомо слабой позиции. Нужны понятные и стабильные условия хотя бы в рамках среднесрочных программ.
Пока у нас сохраняется относительно "чистое" производство, во многом за счёт осторожности самих производителей. Но если отрасль не получит системного развития, китайцы научат наших "химичить" так, что мало не покажется. И тогда вопрос качества продукции станет ещё более острым.
Фермер без контроля– Почему Казахстан до сих пор в значительной степени экспортирует сырьё, а не готовую продукцию?
– Потому что экспорт сырья проще, быстрее и требует гораздо меньшей организационной зрелости и уровня управления. Продать зерно в сыром виде легче, чем выстроить переработку внутри страны.
Как только ты заходишь в переработку, ты упираешься в рынок сбыта. И здесь начинается реальность. Наценка на полке может достигать 40%, при этом дополнительно удерживается комиссия с производителя в отдельных случаях около 37%. Чтобы попасть на полку, ты вынужден буквально выпрашивать. Просишь поднять цену хотя бы на 5%, а тебе не отвечают, потому что ты для торговых сетей никто. Не крупный игрок, неинтересный партнёр.
Решения есть, но требуют политической воли. Во-первых, нужно навести порядок на уровне законодательства. Создан реестр отечественных товаропроизводителей, но он сам по себе ничего не меняет.
Нужно вводить требования по полке. Если это молочная продукция, то не менее 50% должны составлять казахстанские товары. Жёстко, по категориям, без имитации. Это уже делали в других сферах. Вспомните, как вводили квоты на казахоязычный контент. Это дало результат, появились новые исполнители, рынок ожил. Почему тот же принцип не может работать в ретейле?
Второе – ограничение наценок. Нельзя допускать, чтобы на отечественный продукт накручивали 30–40%, а потом говорили, что казахстанская продукция дорогая. Она дороже не потому, что её так произвели, а потому что её так сделали на полке.
И здесь проблема не только в системе, но и в отношении. Со своими можно так обращаться, потому что "свои потерпят". Отечественный производитель для сетей слабый и зависимый. Его можно не пускать дальше ресепшена, с ним можно не разговаривать. При этом с крупными международными брендами работают иначе. Потому что это другой уровень давления, другие ресурсы, другие отношения.
В итоге получается перекос: производить внутри страны сложнее, чем просто вывезти сырьё. И пока этот баланс не изменить через правила игры, мы так и будем оставаться сырьевой экономикой.
– Вы сказали о проблемах доступа к рынку. Если углубиться, в чём именно сегодня системный барьер для малых хозяйств?
– Переработка – это не просто построить завод. Это целая система. Нужны стабильная энергия, оборотные средства, понятные условия финансирования. И вот здесь сельхозпроизводители оказываются в уязвимом положении.
В городе человек без проблем берёт потребительский кредит. На технику, на телефон, на что угодно. А аграрий не может получить даже 500 тысяч тенге на оборотку. В таких условиях говорить о развитии переработки просто несерьёзно.
Да, субсидии раздавать уже никто не хочет, и это понятно. Но доступ к кредитным ресурсам должен быть пересмотрен, потому что если посмотреть, кто получал поддержку раньше, там нередко фигурируют совсем не те, кто реально работает на земле.
Поддержка должна быть смещена в сторону малых хозяйств. Не миллиарды, а понятные суммы. Условно до 5 миллионов тенге, чтобы люди могли производить и доводить свою продукцию до рынка. Чтобы возле магазинов у дома была местная продукция, а не только завозная.
Более того, доступ к полке с этого года для крестьянских хозяйств (КХ) фактически закрыт, и во многом из-за налогового режима. Формально для них созданы льготы, но на практике сети не хотят с ними работать. Причина простая: КХ часто находятся на специальном налоговом режиме, при котором невозможно или затруднено выделение НДС. Для торговых сетей это означает, что такой товар нельзя поставить в зачёт, он становится менее выгодным с точки зрения бухгалтерии и налоговой нагрузки.
В результате сети предпочитают работать с крупными поставщиками на общем режиме, где всё прозрачно по НДС и проще учитывать обороты. А продукция КХ оказывается "неудобной".
Это и есть тот узел, который нужно разрубать. Расширить налоговый коридор для КХ, решить вопрос с зачётом НДС и обязать торговые сети работать с отечественными производителями. Я думаю, что беседа вообще в кабинетах КНБ должна быть проведена. Без этого никакая переработка и никакое развитие не заработают.
– Почему, на ваш взгляд, продукты в Казахстане дорожают, хотя страна считается аграрной?
– Аграрная страна сама по себе не гарантирует дешёвое продовольствие. И потом, кто сказал, что мы сейчас аграрная страна? Цена на полке складывается не только из того, что выросло в поле. Это хранение, упаковка, энергия, кредитная нагрузка, импортные компоненты, сезонность и, самое главное, наценка посредников и торговых сетей.
Когда в системе много слабых звеньев, цена растёт даже при наличии собственного сырья. Мы плохо храним, далеко везём, перерабатываем в другом месте, зависим от импорта ингредиентов. В итоге потребитель платит за неэффективность всей цепочки.
Поэтому продовольственная доступность – это вопрос не производства как такового, а всей архитектуры агропродовольственной системы.
– Если говорить о рынке мяса, куда сегодня движется Казахстан: к развитию собственного производства или к усилению зависимости от импорта?
– Если взять мясной рынок, потенциал у Казахстана огромный. Но у нас нет полного контура. Нужны корма, селекция, сильная ветеринария, убой, переработка. Пока этой цепочки нет, зависимость от импорта будет сохраняться.
При этом на рынок заходит дешёвое сырьё извне. В том числе продукция низкого качества, которая потом давит на цены и расшатывает рынок. В итоге у нас формируется парадокс: при собственных ресурсах мы зависим от импорта по ключевым позициям – от мяса птицы до глубокой переработки.
Главная проблема в том, что поддержка выстроена вокруг процесса, а не результата. Сегодня субсидируют поголовье, а нужно субсидировать конечный продукт – килограмм мяса. Платить за то, что реально произведено и доведено до рынка.
При этом малые фермеры практически не вовлечены в систему поддержки. В ней выигрывают крупные хозяйства, а у небольших производителей нет ни доступа к информации, ни понимания, как получить эти инструменты.
Даже если фермер хочет получить субсидию, он сталкивается с посредниками, которые берут 30–40% за оформление заявок. Это превращает саму идею поддержки в формальность.
Решение – в инфраструктуре и знаниях. Нужны доступные агрошколы на базе колледжей и вузов, где фермеру объяснят, как работать с программами поддержки. Нужна доступная для фермеров инфраструктура полного цикла: откорм, убой, переработка, хранение.
Отдельный вопрос – сбыт. Фермер должен заранее понимать, кому он продаёт, по какой цене и в каком объёме. Контракты должны заключаться заранее, чтобы у аграриев были горизонты планирования.
Национальная безопасность– Как вы оцениваете практику запретов на экспорт продовольствия: это вынужденная мера для защиты внутреннего рынка или признак системных проблем в аграрной политике?
– Практика запретов на экспорт – это тоже признак системной слабости. Она показывает, что государство не выстроило баланс между внутренним рынком и внешними поставками. В результате фермер опять оказывается крайним: он вынужден продавать продукцию внутри страны по низкой цене. Но до потребителя она дешёвой не доходит и в этом случае.
Мы постоянно реагируем на проблемы в режиме пожара, вместо того чтобы выстраивать систему на годы вперёд. В итоге возвращаемся к тому же, о чём говорили выше: у страны есть ресурсы и потенциал, но нет выстроенной системы. И пока не появится управление всей цепочкой – от поля до полки – цены будут расти, а фермер останется в уязвимом положении.
– Кооперация позиционируется как инструмент, который позволяет фермерам выйти из зависимости от перекупщиков и усилить свои позиции на рынке. Но почему на практике кооперативы в Казахстане часто остаются зависимыми от государственной поддержки и не становятся самостоятельными экономическими игроками?
– Настоящий кооператив строится вокруг общего экономического интереса. А у нас их часто создают ради программы и субсидий.
Сейчас модель искажена. Один крупный игрок, вокруг него мелкие, которые от него зависят. Это не кооперация, это имитация. В такой системе никто не заинтересован работать на равных.
Кооператив должен уметь зарабатывать. Люди объединяются только тогда, когда им это выгодно. Нужно создавать условия, при которых вместе выгоднее: дешевле закупать, дороже продавать, легче выходить на рынок.
Рынок должен диктовать правила. Не чиновник. Кооператив может начаться с конкретного контракта, например, с переработчиком, где заранее зафиксированы объёмы, требования, качество и цена. И только после этого имеет смысл давать поддержку.
Нужна и нормальная разъяснительная работа на местах. Людям должны показывать, зачем им объединяться и какую выгоду это даёт.
– Если ничего принципиально не менять, каким вы видите аграрный сектор Казахстана через 5–10 лет? Это будет экономический риск или уже вопрос национальной безопасности?
– Это уже сегодня вопрос национальной безопасности. Продовольственная безопасность – это не просто наличие товаров на полке, а способность страны в условиях климатических, водных, логистических и геополитических рисков стабильно и предсказуемо кормить себя.
Если ничего не менять, мы увидим несколько опасных процессов.
Во-первых, будет расти зависимость от импорта.
Во-вторых, продолжится вымывание жизни села – люди будут уезжать, кадров станет ещё меньше.
В-третьих, мы окончательно закрепимся как сырьевая аграрная страна: будем вывозить зерно и скот, а добавленная стоимость останется за пределами республики.
В-четвёртых, усилится ценовая нестабильность, и люди будут ощущать это через рост цен.
Уязвимость сначала проявляется в цене, потом – в зависимости. А дальше это уже вопрос экономического суверенитета.
Отдельная проблема – утечка добавленной стоимости из регионов. Деньги не остаются на местах, а значит, нет мотивации развивать переработку. Если бы эта стоимость оставалась в районах, это бы меняло экономику села.
На этом фоне аграрная политика до сих пор воспринимается как второстепенная, хотя она должна быть стратегической. Это базовый сектор, от которого зависит устойчивость страны.
Если в мире произойдёт серьёзный кризис, именно такие страны, как наша, почувствуют это первыми. Мы это уже видим на примерах других государств, которые делают ставку на внутреннюю переработку и продовольственную самостоятельность.
Поэтому если оставить всё как есть, через 5–10 лет мы получим не просто слабый аграрный сектор – мы получим системную уязвимость страны. И тогда исправлять ситуацию будет гораздо сложнее.