Чтобы удача не прошла мимо, надо шлифовать свой талант

По словам певца, он вернулся к языку своей мамы – танцовщицы легендарного ансамбля «Гульдер» Сауле Бекеновой.

– Я не в силах отвечать за тайны генетики, но если бы вы знали мою маму, чисто­кровную казашку, вы бы сразу поняли, что я очень похож на нее, – рассказывает Андрей о своем происхож­дении. – У нас с ней были одни глаза, одинаковые круг­лые скулы, мимика, жесты, манера разговаривать, улыбка, смех... Моя мама была из рода қожа, может быть, поэтому в нас с братом не сильно выраженные монголоидные черты, больше превалирует арабская кровь. Она была очень красивой женщиной. В советское время мама украшала обложку журнала «Қазақстан әйелдерi»: грациозная девушка с яблоком в руках – это танцовщица ансамбля «Гульдер» Сауле Бекенова.

Наравне с русским первым моим языком, на котором я заговорил, с трех лет гастролируя с родителями по областям, был казахский. Пока все были заняты репетициями, я бегал с аульными мальчишками. Возвращаясь в Алма-Ату, помогал старшему брату делать уроки по казахскому языку. Потом был русский интернат с военно-морским уклоном, и мамин язык подзабылся, поистерся из памяти.

Сейчас, наряду с итальянским, немецким и французским, я серьезно занимаюсь казахским. Пока не очень хорошо овладел родным языком мамы, но если уж начинаю говорить, то перед глазами всегда стоят мой профессор Гафиз Есимов и корифей нашего искусства Ермек Серкебаев. Эти аристократы, знающие толк в настоящем казахском слове, были для меня примером во всем – какую надо выдерживать интонацию в речи и как вести себя на сцене. Профессор Есимов, заявив, что у меня от природы поставленный голос, взял в свой класс и семь лет вел меня. И хотя в то время мысль о мировой певческой карьере казалась нереальной, даже бредовой (какая карьера может быть у подростка, не имеющего за плечами начального музыкального образования?), сегодня, кажется, не осталось страны, где бы я ни пел. Но я сам ничего не сделал для этого и мне нечем гордиться: Бог подарил голос, привел в консерваторию, потом кто-то меня услышал и что-то сделал для меня. А я, как некий соучастник чего-то, просто наблюдаю за всем, что происходит в моей жизни.

Сегодня в моем репертуаре есть песни на государственном языке, в спектаклях тоже доверяют небольшие партии. В опере «Абылай-хан», которая полностью идет на казахском, я пел арию русского посла. Теперь мечтаю спеть Абая в одноименной опере, но для этого нужно немного набрать годков.

Мой секрет овладения языками прост – перед тем, как петь партию на языке, я обычно дословно перевожу ее, а потом обращаюсь за помощью к коллегам, чтобы они помогли максимально «стереть» акцент. Я помню, как после «Абылай-хана»­ ко мне в гримерку уверенно зашли три колоритные апашки лет под восемьдесят в национальной одежде и казахских кожаных мягких сапожках с узорами. Посмотрели на меня внимательно, а потом спросили: «Ты не казах?» – «Полуказах». – «Вот-вот! А то мы смотрели и думали, как же мастерски­ смогли загримировать казаха под русского». – «А разве вы по акценту не поняли, что я не совсем казах?» – «Да нет, балам, мы даже и близко не могли подумать, что поет не казах». Это был для меня высший комплимент. Но для этого я много работал со своими коллегами, которые корректируют мне и произношение, и интонации.

– Почему, упоминая маму, Вы говорите, что она «была»?

– Потому что ни отца, ни матери уже нет в живых. Мама, отдав себя без остатка всем, кого любила, ушла в самом расцвете сил, в 60 лет. Отца не стало в 2000 году. Музыкант-саксофонист «Гульдера» Александр Игнатьевич Трегубенко, отслужив в армии, вместе с легендарным основателем джазовой культуры в Казахстане Тахиром Ибрагимовым стоял у истоков алматинского джаз-ансамбля «Бумеранг».

Когда музыкант и танцовщица соз­дали семью, мама все шутила, что она всю жизнь проплясала под дудку папы. Плодом их любви стали два сына. Говорят, от межрасовых браков рождаются талантливые дети. Про себя не знаю, но вот мой старший брат Александр унаследовал, кажется, все лучшее, что было в отце и матери. Он – бренд-повар нашей страны, президент Ассоциации поваров Казахстана, победитель различных международных конкурсов. Поварская жилка ему досталась, видимо, от отца. Папа отлично готовил, а от мамы Саше передалось умение пластично двигаться – брат хорошо танцует. С родительским вниманием у нас было все в порядке даже после их развода. Спасибо моим родителям, детство у меня было настолько счастливым, что когда я вспоминаю его, наворачиваются слезы от того, что уже не вернешь его. Теперь у меня цель и своим детям дать такое детство, чтобы и они тоже могли когда-нибудь сказать: «Наш отец обеспечил нам счастливое детство». Я не имею в виду финансы, а отношения между родителями и детьми.

– Вернемся к Вашей певческой карьере. А казахстанские театры сегодня занимаются продюсированием или какой-то прогрессией солистов?

– Сейчас я все больше прихожу к мысли, что о каком-то прогрессе ты должен думать сам. Чтобы удача не прошла мимо, надо просто шлифовать свой талант, поэтому и занимаешься вплоть до срыва голоса день и ночь.

А что касается театра, то он дает только ощущение, что я всегда могу быть на сцене. Если не театр, это были бы концерты, и я бы, конечно, зрителя все равно не потерял, но то, что я могу изливать свою потребность в творчестве, игре, импровизации – в этом театр однозначно помогает оставаться на профессиональном уровне. У меня несколько раз возникала мысль перебазироваться в другую страну не в плане места жительства, а именно расширения области работы. Но нет, как говорится, пророков в своем отечестве: чем больше бываю за рубежом, тем больше убеждаюсь, что ни один театр мира не лелеет своих солистов. Их держат про запас, для фундамента, а честь оказывают приглашенным. Поэтому в итальянских театрах вообще нет постоянного состава солистов, на каждый спектакль расписаны приглашенные артисты. А я учусь на чужих примерах, поэтому не перехожу в другие театры, хотя предложения были. Мне, признаюсь, нравится быть дома – я люблю свой театр, свой город. Последние три года преподаю: сначала – в академии имени Жургенова, последние два года – в консерватории имени Курмангазы.

При этом расцвет своей казахстанской карьеры я раньше видел, работая именно за рубежом: выступая там, мы и имидж страны поднимаем, и в глазах своей публики приобретаем больше значимости.

– Каков сегодня Ваш репертуарный «карман»?

– Я пою практически на всех языках – казахском, русском и классических европейских: итальянском, французском, немецком. Но если раньше брался за все подряд, то теперь только за то, что позволяет шагнуть вперед в смысле качества, то есть это партии, больше подходящие по голосу, психофизике, менталитету и восприятию. Очень люблю, например, комедийные роли, но не гнушаюсь и серьезными драматическими партиями. Сегодня я спел практически все партии, предназначенные для лирического баритона. Мои герои – Роберто в «Иоланте», Елецкий в «Пиковой даме», Марчелло в «Богеме»; для опер, созданных Верди, как правило, нужен драматический баритон, поэтому арию Жермона в «Травиате» пел только по долгу службы – нужно было выручить спектакль. Из комедийных люблю роль Фигаро, в «Любовном напитке» мне досталась партия доктора-­шарлатана Дулькамары.

– Ваши родители успели побывать на ваших концертах?

– Мама услышала больше, а папа успел застать меня только студентом консерватории, но он ушел гордым за меня: мой профессор, с которым они вместе работали в Доме армии, успел сказать моим родителям что-то лестное обо мне. Мамы не стало за год до того, как я получил звание заслуженного деятеля, зато она видела мои спектакли и концерты. Будучи моим фанатом, собирала фотогра­фии, вырезки из газет, на что я категорически не могу настроить себя, хотя для работы нужен какой-то портфолио.