Конституционная реформа: время пересмотра подходов

Парадоксы и окно возможностей

За годы независимости Казахстан сформировал прочную нормативную основу языковой политики, ориентированной на развитие государственного языка и институциональную поддерж­ку языкового многообразия. Статус государственного языка закреплен Конституцией и последовательно подтверждается в Законе «О языках», официальных документах и публичном дискурсе. Вместе с тем именно зрелость этого этапа развития подводит нас к необходимости более внимательно взглянуть на то, какую роль госязык играет в ключевых механизмах государства, прежде всего в правотворчестве.

В условиях проводимых конс­титуционных реформ и обновления парламентской системы такой разговор приобретает особую актуальность. Обновление институтов неизбежно ставит вопрос не только о форме, но и о качестве законодательства, о предсказуемости и доступности права, о доверии к закону как к инструменту регулирования общественных отношений. Язык, на котором формируется правовая норма, в этом контексте становится­ частью институционального дизайна правового государства.

Если внимательно посмотреть на механизм законотворчества, то вырисовывается нелицеприятная, но принципиально важная реальность: за три десятилетия независимости в Парламенте было принято всего три закона, изначально подготовленных на государственном языке. Это означает, что значительная часть «законов на государственном языке» по своей природе является переводными текстами. А это – системный фактор, ограничивающий полноценное функционирование государственного языка в правовой сфере.

Природа переводного текста такова, что он никогда полностью не заменяет оригинал – тем более в сфере права. Право – это не просто набор слов, это система понятий, терминов, правовой техники, контекста и точных смыслов. В результате переводной модели в текстах законов на государственном языке нередко возникают терминологические, синтаксические и смысловые расхождения, обусловленные самой природой перевода в сфере права.

Систематические ошибки и несоответствия в текстах законов на государственном языке – это не просто «языковые огрехи», а фактор, затрагивающий реализацию конституционного права казахоязычных граждан на полноценное и равное понимание закона. Для правового государства это вопрос стратегической устойчивости правовой системы. Терминологическая путаница, различия в смысловом наполнении норм, коллизии логики внутри одной статьи – все это закономерные последствия правовой модели, опирающейся на перевод, а не на собственный языковой фундамент.

Глубинная проблема состоит в том, что в нашей правовой сис­теме русский язык фактически сохраняет роль доминирующего «базового» языка, на котором формируется исходный смысл норм. Государственный язык при этом остается в положении «языка перевода», вторичного и не обладающего самостоятельной нормотворческой функцией. Ситуация сама собой не изменится, ее можно переломить только через политическое решение, институциональную реформу и серьезную трансформацию профессионального сознания в юридическом сообществе.

При этом Казахстан в этой истории не уникален. Похожую проблему в разные периоды своей истории проходили Канада, Бельгия, Швейцария, Финляндия и другие многоязычные государства.

В чем корень проблемы?

Если посмотреть на действую­щее законодательство Казах­стана, становится очевидно, что, несмотря на высокий конституционный статус государственного языка, его роль в правотворчес­ком процессе остается ограниченной. Формальное признание не превращается автоматически в практику, а это уже не только вопрос языковой политики – это вопрос качества и устойчивости самого права.

Ключевая проблема – начальная точка законотворческого процесса. Сегодня подавляющее большинство законопроек­тов изначально готовится на русском языке. Именно на этом языке формируется логика нормы, структура статьи, правовая техника, терминология. Версия на государственном языке появ­ляется как перевод. Ориентация на переводную модель имеет системные последствия. Так как теряется терминологическая точность, синтаксис, структура фразы подчиняются модели исходного языка, смещаются акценты правовой логики, появляются смысловые сдвиги, нарушается стройность системы норм.

Особенно отчетливо проблема проявляется в том, как у нас понимается «аутентичность» текста закона. Несмотря на то что в Законе «О языках» аутентичность определяется как «сохранение смысла и содержание оригинала», на практике аутентичность нередко сводится к буквальному следованию русскому тексту, вплоть до кальки синтаксиса.

Это хорошо видно на примерах из Конституции. Формула «Каждый имеет право на жизнь» в официальном тексте на государственном языке передается следующим образом – «Әркімнің өмір сүруге құқығы бар». Буквально – правильно, но терминологически и стилистически не всегда удачно. В системе понятий более точной формой будет «Әркімнің өмір сүру құқығы бар».

Схожая ситуация с нормой о задержании без санкции суда – «Без санкции суда лицо может быть подвергнуто задержанию на срок не более семидесяти двух часов». Официальный перевод – «Соттың санкциясынсыз адамды жетпіс екі сағаттан аспайтын мерзімге ұстауға болады». Однако в правовой логике государственного языка более точно было бы «Соттың санкциясынсыз тұлғаны жетпіс екі сағаттан көп мерзімге ұстауға болмайды» («Без санкции суда лицо не может содержаться под стражей свыше семидесяти двух часов»). Смысл один, но правовой акцент и стиль разли­чаются, а именно это и определяет качество нормы.

Эти примеры показывают, почему тексты на государственном языке часто воспринимаются как тяжелые и искусственные. Проблема не в самом государст­венном языке, а в модели, при которой аутентичность подменяется буквальным копированием, тогда как в многоязычных правовых системах она означает­ равнозначность по смыслу и юридической силе.

Мировой опыт

Чтобы лучше понять ситуа­цию, полезно посмотреть на системы тех государств, где несколько официальных (государст­венных) языков имеют равный статус в законотворчестве. Преж­де всего это Канада, Бельгия, Швейцария и Финляндия. Каж­дая из этих стран проходила через этап, когда один язык де-факто доминировал, а другие присутствовали преимущественно в форме перевода.

Канада решала эту задачу через систему co-drafting. Законопроект одновременно готовится на английском и французском языках, причем оба текста считаются оригиналами. Над ними работают две команды, которые взаимодействуют, но не сводят процесс к простому переводу. Это позволяет избежать типичных «переводческих» искажений, дает развиваться правовому стилю на обоих языках и обеспечивает единый правовой смысл.

Бельгия и Швейцария отказались от практики одного доминирующего языка, закрепив принцип равнозначности версий законов на французском, немецком, а также нидерландском и итальянском языках. Каждая версия – подлинник. Суды обязаны учитывать все версии. Ключевой принцип такой практики – толкование должно опираться прежде всего на цель и смысл нормы, а не на узкую грамматическую интерпретацию одной языковой версии. Здесь языковое многообразие рассматривается не как дефект, а как ресурс для более точного понимания воли законодателя.

Особое место занимает опыт Финляндии. Исторически финский язык, подобно государственному языку Казахстана, долгое время находился в тени доминирующего шведского языка. Законы писались по-шведски, а финские тексты появлялись как перевод. Но в XX веке страна шаг за шагом перешла к такой модели, при которой правовая норма рождается на финском, а шведский текст выступает не просто переводом, а равноправной аутентичной версией.

Общий урок этих четырех моделей для Казахстана таков: в многоязычной правовой системе главное – смысл, а не форма. Норма, сформулированная на двух языках, должна быть едина в своих правовых последствиях, даже если текстуально версии отличаются. Там, где содержание подчиняется форме языка-доминанта, другой язык неизбежно оказывается второстепенным.

Чтобы понять, как государственный язык Казахстана может эволюционировать до полноценного языка права и законо­творчества, полезно внимательно посмотреть на финскую историю. На протяжении нескольких столетий Финляндия входила в состав Швеции. Администрация, суды, законодательство – все это функционировало на шведском языке. Шведский был языком власти и права, а финский – языком повседневного общения большинства населения, но без официальной правовой функ­ции. В этой асимметрии легко узнать ситуацию, в которой Казахстан находился и частично продолжает находиться сейчас.

Перелом произошел в начале XX века. Политические реформы и укрепление национальной идентичности привели к тому, что в 1919 году новая Конституция и Закон «О языке» 1922 года закрепили финский и шведский как равноправные государственные языки. Но, как и в любой системе, формальное равенство само по себе мало что меняет. Государство создало специальные терминологические комиссии, привлекло лингвистов и юристов, системно развивало финскую правовую лексику. Ключевым шагом стало то, что финский язык постепенно стал языком, на котором формулируется исходный правовой смысл.

Важно отметить, что при этом Финляндия не отказалась от шведского языка и не противопоставила языки друг другу. Речь шла не о вытеснении, а о выстраивании баланса, когда финский становился естественной средой правового мышления, а шведский сохранял свой статус и значимость в рамках конституционно закрепленного двуязычия. Оба текста закона признавались аутентичными, оба использовались судами, но со временем источником правовой идеи чаще стал выступать именно финский вариант.

Для Казахстана в этом опыте важны два момента. Во-первых, правовой язык не появляется сам по себе – он создается целенаправленной политикой, профессиональной работой и долгосрочными решениями. Во-вторых, переход от модели перевода к модели оригинального текста не обязательно связан с конфликтом языков. Речь идет о том, чтобы дать государственному языку реальную возможность выполнять свою функцию в правовой сфере – не вместо русского языка, а наряду с ним.

Как отойти от переводного статуса

Опыт Финляндии позволяет взглянуть на казахстанскую ситуацию не только критически, но и конструктивно. Мы сегодня находимся примерно там, где финская правовая система была сто лет назад. Чтобы изменить это, необходимо не просто дек­ларировать приоритет государственного языка, а выстраивать конкретные механизмы.

Первый шаг – признать, что автоматическое доминирование одного языка в правотворчестве порождает асимметрию и для языка, и для права. Речь не идет об ограничении функций русского языка. Речь идет о выравнивании функциональных возможностей государственного языка и русского языка в правовой сфере. Следовательно, нужен постепенный переход от переводной модели к co-drafting. Это означает, что законопроект должен параллельно готовиться как на государственном языке, так и на русском. Не один текст и его копия, а две равноправные версии, за каждую из которых отвечает профессиональная команда.

Второй шаг – пересмотр и нормативное закрепление понятия «аутентичность». Необходимо уйти от практики, когда под аутентичностью подразумевается буквальное следование исходному тексту на русском языке. В законе должно быть прямо обозначено, что аутентичность – это равенство юридической силы и смысла текстов на государственном и русском языках, а не структурное совпадение «предложение к предложению».

Третий шаг – институционализация юридико-лингвистической экспертизы. Задача такой экспертизы – гарантировать, что текст законопроекта на государственном языке не является калькой, а написан в соответствии с нормами, стилем и терминологией этого языка. Важной функцией юридико-лингвистической экс­пертизы должен стать системный мониторинг действующего законодательства, выявление терминологических и смысловых ошибок, их корректировка, а также приведение нормативных текстов в соответствие с обновляемой правовой и терминологической системой.

Четвертый шаг – создание устойчивой профессиональной среды вокруг развития юридичес­кой лексики и терминологии на государственном языке. Нужна отдельная постоянная терминологическая комиссия по праву и единый терминологический словарь для нормо­творчества. Поэтому необходимо развивать юридическое образование и учебную литературу на государственном языке, опираясь на успешные институциональные практики, такие как опыт Maqsut Narikbayev University.

Пятый шаг – внедрение в судебную практику принципов shared meaning или augustin rule применительно к двуязычному законодательству Казах­стана. Это означает, что при несовпадении текстов на русском и государственном языке суд не должен автоматически отдавать предпочтение одной версии. Напротив, обе версии должны считаться аутентичными, а задача суда – найти такой смысл, который согласуется с обеими и вписывается в систему права.

Госязык как дыхание права и государственности

Все изложенное позволяет сделать вывод о том, что переход от переводной модели к языку оригинального правового текста возможен при последовательном и профессиональном подходе.

Казахстан сегодня находится на пороге важных политических изменений. Конституционная реформа, переход к однопалатному Парламенту – это не только вопрос организационной структуры. Это возможность по-новому осмыслить, на каком языке «живет» право. Если этот момент будет упущен, еще одно поколение граждан будет жить в правовом поле, где государственный язык присутствует в законе формально, но не является реальным языком правотворчества.

Смысл статуса государственного языка раскрывается полностью только тогда, когда на этом языке пишутся законы. Включение языка в реальную жизнь права – это не только формальное требование Конституции, но и вопрос уважения государства к самому себе, к своей идентич­ности и своим гражданам.

В заключение все сказанное можно сформулировать как пожелание новому политичес­кому циклу Казахстана. Пусть государственный язык станет не только символом, но и реаль­ным инструментом права, пусть на нем рождаются законы, формируется национальная правовая мысль.