Сильные общества рождают сильных людей

Сразу оговорюсь: речь не идет о том, чтобы отказаться от собственной истории или обесценить фигуры героев прошлого. Наоборот – институт батырства был одним из самых удачных и эффективных общественных изобретений своей эпохи. Но когда исторический механизм, который много веков назад позволял обществу выживать, в современном мире начинают воспринимать как универсальную модель развития – тут уже возникают проблемы.

Мы вообще редко задумываемся: почему батыр появился именно в степи и почему именно там он оказался настолько ключевой фигурой? Если убрать романтику, батыр – это не столько культурный образ, сколько управленческое решение и технология управления риском.

Кочевое общество существовало в среде, где построение устойчивых институтов было объективно ограничено самим способом организации жизни. Большие расстояния и низкая плотность населения затрудняли постоянное управление и быстрый обмен информацией. Высокая мобильность снижала стимулы к созданию сложной инфраструктуры и долгосрочных административных механизмов. Постоянная зависимость от внешних условий – климата, сезонности, перемещения людей и угроз безопасности – делала долгий горизонт планирования менее устойчивым. В таких условиях общество было вынуждено искать не столько институциональную устойчивость, сколько способность быстро мобилизовывать человеческий ресурс в момент возникновения кризиса.

В такой среде было трудно заранее создавать то, что позже станет основой устойчивости оседлых государств: постоянную армию, профессиональное чиновничество, централизованное управление, систему резервов и длинный горизонт планирования.

Пока сохранялось равновесие, жизнь шла своим чередом. Но в момент сбоя – внешней угрозы, джута, разрушения привычных связей или кризиса управления – возникала потребность не в процедуре, а в человеке, способном взять на себя непропорционально большой объем ответственности.

Так появляется фигура батыра. Важно понимать: батыр не был повседневной нормой и тем более целью существования общества. Он возникал как ответ на ситуацию, когда обычные механизмы переставали справляться.

Если говорить совсем простым языком, институт батырства был способом компенсировать дефицит устойчивых институтов. По сути, батыр был кризис-менеджером своей эпохи в обществе, где заранее выстроить систему реагирования было крайне сложно.

И это, кстати, вовсе не казахская особенность. В XIX веке английский философ Томас Карлейль сформулировал одну из самых влиятельных теорий истории – теорию великих людей. Его идея была простой: историю делают герои. Пророки, полководцы, государственные деятели, реформаторы. Общест­во движется вперед благодаря исключительным личностям. Его идея выглядела почти очевидной: если убрать Наполеона, Петра I или Лютера – изменится ход истории.

Для своего времени это звучало убедительно. XIX век – это еще мир слабых институтов, медленной связи, ограниченной бюрократии и высокой зависимости от масштаба личности. Но уже в XX веке начинает происходить интеллектуальный перелом.

Историки школы «Анналов», экономисты институционального направления, исследователи модернизации начинают замечать неприятную закономерность: устойчивые общества возникают не там, где появляется много выдающихся людей. Возникает обратная гипотеза: сильные общества не являются следствием великих людей – наоборот, они сами создают условия для их появления. И чем устойчивее общество, тем меньше оно зависит от масштаба отдельных личностей.

Пожалуй, наиболее наглядно этот переход виден на европейском опыте. Средневековая Европа тоже была обществом героев. Рыцарь долгое время выполнял примерно ту же функцию, что и батыр в степи – компенсировал слабость государства. По мере взросления европейских государств функцию рыцаря постепенно забрали на себя институты. Безопасность стала делом не отдельного вооруженного человека, а регулярной армии и полиции. Сбор ресурсов перешел от личной зависимости к налоговой системе. Передача знаний – от узких сословных кругов к массовой школе. Управление – от личной воли феодала к профессиональной администрации и процедурам. И чем больше таких механизмов появлялось, тем меньше общество нуждалось в человеке, который должен был в критический момент закрывать собой дыру в системе.

В этом и заключается главный поворот модернизации: развитое государство не героизирует устранение аварии, а старается сделать саму аварию маловероятной. Героизм оказывается слишком дорогим способом управления, потому что он поч­ти всегда появляется там, где заранее не сработали правила, планирование, профилактика или обычная профессиональная дисциплина.

После Второй мировой войны Германия лежала в руинах. Вместо поиска очередного нацио­нального спасителя она занялась скучной, но продуктивной вещью – построе­нием институтов. Экономическое чудо Германии возникло не из нового поколения героев, а из промышленной дисциплины, системы профессионального образования, понятных правил и длинного горизонта планирования. Такой же путь развития предлагает сегодня и наш Президент Касым-Жомарт Токаев.

Япония после войны тоже не стала воспроизводить самурайскую модель как основу развития. Более того, одна из самых успешных модернизаций XX века вообще произошла через отказ от идеи исключительного человека как двигателя системы. Японское экономическое чудо строилось вокруг другой логики – стандартизации, качества процессов, производственной дисциплины и философии «кайдзен», то есть системного улучшения по принципу «быстро – это медленно, но постоянно». Не мобилизационный рывок и не ожидание человека, который в критический момент всех спасет, а ежедневная работа миллионов людей, каждый из которых немного снижает количество ошибок, потерь и хаоса.

Именно тогда начинает проявляться вещь, которая для героических культур всегда звучит неприятно: устойчивое развитие чаще возникает не там, где есть выдающиеся люди, а там, где средний человек хорошо выполняет свою обычную работу.

На этом месте возникает неудобный вопрос уже к нам: возможно, героизм вообще не признак силы общества, а наоборот, признак его недостроенности? Чем устойчивее система, тем меньше она требует людей, которые постоянно должны выходить за пределы человеческой нормы. Возможно, проблема не только в институтах, но и в том, кого именно мы считаем достойным уважения.

Если присмотреться, у нас до сих пор существует странная культурная асимметрия: мы гораздо охотнее замечаем человека, который героически устранил последствия, чем человека, который годами не допускал их появления. Руководитель, который вывел организацию из кризиса, почти всегда выглядит сильнее того, кто десять лет не создавал кризисов вовсе.

Даже труд мы нередко оцениваем не по результату, а по степени перегрузки. Работа до ночи воспринимается как признак ответственности, хотя во многих случаях это может быть просто следствием плохой организации. Получается парадоксальная вещь: общество начинает вознаграждать не качество системы, а способность человека компенсировать ее слабость собст­венным ресурсом.

Возможно, часть нашего культурного мышления до сих пор сохраняет логику общества, которое исторически привыкло жить в условиях высокой неопределенности. В такой модели ключевой фигурой становится не человек, который годами выстраи­вает устойчивость, а человек, который способен взять на себя перегрузку в момент сбоя. Это рационально работало в условиях степи, но плохо масштабируется в условиях современного государства.

Проблема героических культур состоит не в том, что они производят сильных людей. Проблема в том, что они начинают слишком поздно реагировать на проблему. Пока ситуация управляемая, она остается на периферии внимания. Но когда напряжение достигает критической точки, возникает спрос на человека, который компенсирует слабость системы собственным ресурсом.

Есть еще одна неприятная мысль, которая отсюда следует. Когда общество продолжает делать батырство массовым идеалом уже после появления сложных институтов, это может говорить не столько о любви к сильным людям, сколько о неравномерном распределении ответственности. Потому что батыр появляется там, где многие рассчитывают, что проблему возьмет на себя кто-то один. Чем слабее распределена ответственность между людьми, организациями и институтами, тем выше спрос на человека, который компенсирует общий дефицит порядка собственным временем, здоровьем или волей.

Поэтому зрелое общество постепенно перестает строить культуру вокруг исключительных людей. Оно старается сделать так, чтобы каждый нес свою нормальную долю ответственности и чтобы система не требовала постоянного появления спасителей.

Возможно, один из самых сложных переходов, который нам еще предстоит пройти, – перестать делать батырство общественным идеалом и начать уважать не подвиг, а качество нормально выстроенной жизни. Потому что сильное государство – это не государство, где постоянно появляются батыры. Сильное государство – это государство, где четко работает система, а батыр требуется все реже и реже...