Как в Казахстане сформировалась культура страдальчества

Выскажу гипотезу, которая многим покажется неприятной, потому что она ломает привычное и удобное объяснение через бедность, тяжелые периоды в истории, колониализм или «особенности» менталитета. Страдальчество в Казахстане, к сожалению, превратилось в культурную модель, которая в последние десятилетия воспроизводилась через музыку, литературу и даже через религиозную коммуникацию, благотворительность, а позже получила многократное усиление через цифровые платформы.

Проблема не в том, что страданиям нет места в жизни и истории. Здесь нет инфантильной позиции, когда человек стремится выбирать только лучшее и избегать любого дискомфорта. Проблема начинается в тот момент, когда страдание становится способом получения уважения, внимания, поддержки и моральной легитимности.

Если внимательно посмотреть на сегодняшнее культурное поле, можно заметить одну повторяющуюся закономерность: у нас гораздо чаще возвышается способность терпеть, чем способность создавать. Это хорошо заметно даже на самых бытовых вещах.

Например, в песнях про родителей мать почти никогда не становится образом силы, влияния, жизненной энергии или внутренней устойчивости. Ее любят за то, что она терпела, недоедала, всем жертвовала и ничего не просила взамен. Отец редко становится фигурой созидателя – чаще это человек тяжелой судьбы, которого начинают понимать только постфактум через масштаб его личного отказа от себя. Даже любовь у нас часто становится убедительной только тогда, когда в ней появляются невозможность, потеря или боль.

Нет ничего плохого в минорных ладах – палитра человеческих чувств обширна. Но проблема возникает тогда, когда страдание становится главным языком глубины.

Особенно хорошо это видно в литературе: она не просто отражает общество, а постепенно формирует сами способы воспринимать жизнь. Если поколениями читать тексты, где герой в основном переносит удары судьбы, страдает, терпит, но редко пытается проявить волю, изменить обстоятельства и почти никогда не становится субъектом преобразования среды, то постепенно такая модель начинает восприниматься как естественная.

Любопытно наблюдать страдальчест­во и на коллективном уровне: во многих сюжетах страдает уже не человек, а семья, род, народ. Коллектив проходит испытания, ломается под обстоятельствами, принимает судьбу, но редко создает новую реальность. Образ жертвы постепенно превращается в норму и ролевую модель поведения. Возникает искаженное понимание зрелости: зрелый – не тот, кто действует, а тот, кто терпит.

В последние годы модель страдальчества прочно укореняется в сознании людей и через религиозную коммуникацию. Если литература и культура в большей степени задают эмоциональные нормы, то религиозная коммуникация начинает закреплять уже практики повседневного поведения. И здесь речь не о религии как таковой, а о том, какие именно прак­тики начинают становиться массовыми и какую картину мира они незаметно закрепляют.

Достаточно посмотреть на современное цифровое пространство, чтобы увидеть, насколько массовой стала эта практика. Алгоритмы социальных сетей регулярно выводят каналы и страницы, собирающие садақа: на строительство медресе, мечетей, а иногда даже на постройку дома для муллы, который, к слову, является трудоспособным мужчиной в полном расцвете сил. Значительная часть подобных кампаний распространяется через таргетированную рекламу, а значит, часть собранных средств реинвестируется в дальнейшее расширение охвата.

Отдельного разговора заслуживает то, насколько глубоко практика садақа проникла в повседневное пространство. Я посетил много стран и нигде не сталкивался с практикой присутствия ящиков для пожертвований вне религиозной среды. Не в мечетях, не в религиозных учреждениях, а в самых обычных местах – случайных ларьках, небольших магазинах, точках повседневного обслуживания. Такое, пожалуй, стало возможно только в Казахстане.

Недавно прямо перед мавзолеем ­Айша-биби поставили автомат для милостыни. Превращение исторического и архитектурного памятника в еще одну точку сбора денег не просто портит пространство – это выглядит как кощунство и неуважение к истории.

Постепенно начинает складываться ощущение, будто количество пережитых страданий само по себе становится моральным капиталом. Будто у того, кто больше отмучился в этой жизни, больше шансов попасть в рай. Не как религиозное положение – а как массовое бытовое ощущение, которое начинает жить отдельно от самой религии.

Культ страдальчества в последние годы получил технологическое усиление через социальные сети и публичную благотворительность. Уже недостаточно просто сообщить о проблеме – ее нужно представить крупным планом: показать слезы, создать драматургию и вовлечение, сделать так, чтобы ситуация вызывала максимально сильную эмоциональную реакцию.

У аудитории возникает простая и понятная причинно-следственная связь: страдание дает внимание, внимание притягивает ресурсы, ресурсы решают вопрос. И если общество видит это снова и снова, оно начинает адаптироваться не под создание ценности, а под демонстрацию нужды. Созидание оказывается длинным, сложным и неблагодарным путем. Страдание оказывается быстрым и социально понятным языком.

В результате возникает общество, где человек, который добросовестно работает, воспитывает детей, создает продукты и не требует внимания, становится менее заметным, чем человек, который умеет убедительно предъявлять свою боль.

Если ребенок с детства видит, что созидатель остается незаметным, а человек, который научился правильно предъявлять свою боль, получает поддержку, признание и движение ресурсов, то через какое-то время общество начинает производить не тех, кто умеет менять среду, а тех, кто лучше других умеет адаптироваться к существующим правилам игры.

И тогда страдальчество перестает быть следствием тяжелой жизни. Оно начинает превращаться в социально одобряе­мую модель поведения. А когда модель поведения закрепляется через культуру, литературу, религиозную коммуникацию, благотворительность и цифровые платформы – происходит ее легитимация в общественном сознании.

И тогда мы как общество еще долго не сможем выйти из образа жертвы.