МОЙ ОЛЖАС: масштаб личности и силовые поля истории

Бигельды ГАБДУЛЛИН,

писатель, президент Казахского ПЕНклуба

Когда меня попросили написать о нем, я согласился с важной оговоркой: буду писать не о Поэте с большой буквы – о нем уже написаны тома исследований, а о Человеке. О наших встречах, о его характере и о той удивительной «химии» взаимоотношений, которая определяла судьбы многих из нас.

Искус словом и харизмой

Олжас! Это не просто имя, это мощная веха в нашей эпохе. Целая плеяда русскоязычных литераторов, которых кто-то метко окрестил «олжасоязычными», прошла через искушение его магическим словом и харизмой. Это был искус не только творчеством, но и самой жизнью.

Энергетика Сулейменова преобразует пространство одним его присутствием. Человек, однажды попавший в силовые линии его поэзии, гражданского интеллекта или даже просто услышавший этот голос, неизбежно ощутит потребность выйти за пределы собственного «я». Возникает желание осознать себя частью великого потока истории и всеобщей человеческой души.

Попробуйте бросить в меня камень, если я неправ, но помните: на вас может обрушиться ответный камнепад, ибо вторгаться с дурными намерениями в эти поля – себе дороже.

Встреча в декабре 79-го

Наше знакомство состоялось 7 декабря 1979 года. Я был студентом четвертого курса факультета журналистики КазГУ, и мы выпускали учебную газету. Я поставил перед собой дерзкую цель: попытаться взять интервью у Олжаса Омаровича, чья популярность тогда была заоблачной. Мне хотелось познакомиться с кумиром…

К моему великому удивлению, поэт согласился сразу. Я готовился истово: перелопатил все его стихи, призвав на помощь и профессиональную хватку, и искреннее обожание кумира. На встречу я принес недавно изданную книгу поэта «Определение берега», испещренную моими пометками, причем далеко не всегда восторженными. Извиняясь за «истерзанный» вид томика, я подал его для автографа. Олжас внимательно посмотрел на пометки и поинтересовался, кто научил меня так вдумчиво читать поэзию.

– Во всяком случае, не КазГУ! – запальчиво выпалил я.

Волнение зашкаливало, но я сумел задать важные вопросы для написания будущей статьи. Спросил об отношении к нему Евгения Евтушенко. Олжас ответил с достоинством:

– Как-то он сказал: одного Олжаса не променяю на сто русских поэтов. Наверное, этим все сказано.

В разгар беседы в кабинет вошел другой классик – Ануар Алимжанов. Двойная доза величия в одной комнате могла бы раздавить студента, но Олжас мягко заметил своему шефу Алимжанову:

– Не торопись уходить, Ануар. Молодежь пришла.

И глава Союза писателей Казахстана покорно ждал у окна, держа плащ в руке, пока мы закончим беседу. В тот вечер в моем дневнике появилась запись: «Так я познакомился с великим Олжасом».

Команда командора

Годы спустя именно по приглашению О.Сулейменова я, тогда уже сотрудник газеты «Казахстанская правда», стал заместителем директора бюро пропаганды Союза писателей. Я работал взахлеб: писал литературную критику, публиковался в Москве, переводил романы ТурсынаЖуртбая, Хаджимурата Рахимова, Кабдеша Жумадилова и др. И вполне закономерно, что в 1989-м году я стал членом Союза писателей СССР. Рекомендации дали мне Бахытжан Момышулы, Герольд Бельгер и поэт Леонид Кривощеков.

За далью лет выветриваются из памяти подробности тех событий, но оживает чувство предполетной встревоженности и сопричастности большому делу. Олжас, вышагивая «поступью командора» по коридорам Союза писателей, безошибочно выхватывал мою фигуру своим орлиным взором. В 1989 году, когда началась «трансформация огня» эпохи перемен, он позвал меня в свою предвыборную команду.

Я отвечал за округ в районе Горного Гиганта Алма-Аты. Тогда там еще цвели легендарные яблоневые сады, не вырубленные под особняки 90-х. Я сопровождал Олжаса на встречах с электоратом. Мы работали как сообщающиеся сосуды, видел, как его воспламенял полный зал – тогда он был неотразим. И как гасла его харизма в полупустых аудиториях, слова словно каменели на устах.

Чиновники тогда «прокатили» Олжаса на выборах в Алма-Ате. Я переживал это поражение как личную трагедию, почти до слез. А Сулейменов был спокоен. Уходя ночью домой, он лишь обвел взглядом свой штаб и бросил нам:

– Есть идея. Встретимся завтра.

Исправляя метафорой мир

То, что последовало за этим, вошло в историю. 25 февраля он выступил по телевидению. Но вместо жалоб на выборы он заговорил о Семипалатинском полигоне, об утечке ядовитых газов, о смертоносном облаке над Курчатовым. Это был момент рождения движения «Невада – Семей».

Наутро тысячи людей скандировали его имя у здания Союза писателей. Олжас, как Гулливер, перешагнул через мелкие предвыборные дрязги, чтобы взять под свое «орлиное крыло» израненную землю – от Семипалатинска до Невады и Лобнора. Он обладал даром богов: масштабировать события до планетарного.

Это был великий взлет Олжаса. Это была его победа в предвыборной байге– он был все-таки избран депутатом от Семипалатинска на Съезд народных депутатов СССР. А главное – за месяц было собрано четыре миллиона подписей в поддержку запрета на ядерные испытания.

Потом было время осмыслить этот феномен Олжаса.

Я тогда понял, что Олжас, как Гулливер, перешагнул фанерные фронтоны «горных гигантов», чтобы выйти к людям с посылом планетарного масштаба. Чтобы взять под орлиное крыло израненный, замордованный радиацией Семипалатинский полигон, и затаившуюся в неизбывной беде Неваду, и несчастный безжизненный атолл Муруроа, и глядящее обездоленным мертвеющим оком в живые божьи небеса озеро Лобнор.

Вся эта предвыборная байга, эти выборы на I Съезд народных депутатов СССР стали неким частным случаем движения «Невада – Семей». Я тогда осознал, что Олжасу Сулейменову дан этот дар богов – укрупнять масштаб событий, придавать им планетарный характер. И голос Олжаса слушали уже не тысячи, а миллионы.

Одиночество титана

При всем своем величии он был тогда поразительно одинок. Помню, как в выходной день он пригласил меня поработать. На втором этаже пустого здания Союза писателей стояла мертвая тишина. Олжас диктовал мне «секретное» письмо главному редактору «Литературной газеты» Александру Чаковскому. Он диктовал, потом читал напечатанное, рвал листки, вновь диктовал... Так мы проработали полдня.

Я вдруг осознал: среди пятисот членов Союза писателей он не нашел никого, кому мог бы доверить эти строки, кроме меня. Он всегда жил как бы особняком, отдельно от всех, даже будучи руководителем Союза писателей.

Московские бдения и «Страсть скифа»

Новой вехой стали мои годы в Москве, на Высших литературных курсах (ВЛК). В 1989–1991 годыМосква бурлила демократией. Перестройка была в разгаре. Демократический бум. Строптивый Ельцин. Выход на арену популярного Амана Тулеева. Арбат кипел. Сухой закон, спиртное в диком дефиците. И параллельно – насыщенная и перенасыщенная интеллектуально-духовная жизнь.

Музеи, выставки, спектакли. И откровения литературных гуру. Анатолий Ким, Владимир Маканин, Зиновий Паперный… Преподаватели от бога: Георгий Иванович Куницын – философ, уфолог, ищущий и находящий следы присутствия инопланетян в нашей жизни; Константин Кедров – доктор филологии, поэт, открыватель метаметафоры, где каждая вещь – это космос, соединивший зрение человека со зрением Вселенной; Владимир Смирнов – историк литературы, расширяющий до невозможных далей литературный контекст новейшего времени, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Бэлла Ахмадуллина, Владимир Гусев, Лев Аннинский, Наум Коржавин, Владимир Новиков, Вадим Кожинов… И т.д. – до беспредельности.

Я с жадностью жил, впитывал все новое, слушал умных людей, соучаствовал. Жизнь была похожа на нескончаемую инсталляцию. Москва для думающего человека – прекрасная школа. Я напряженно работал, очень много писал. Рецензии, обзорные статьи в московские журналы.

Учеба учебой, но вступала эпоха капитализма. И тут я узнаю, что в знаменитом МГИМО открываются курсы по организации и управлению в области внешнеэкономической деятельности. Учеба платная, причем, дорогая по тем временам – 1 500 долларов американских. Звоню Олжасу. Он, не задумываясь, решает этот вопрос, и я успешно завершаю те курсы, которые оказались мне полезны в открытии будущих газет.

И перед окончанием курсов я получаю записку: «Приезжай ко мне. Олжас». Он жил в гостинице «Москва». Зашел, а он только просыпается. В холодильнике – три увядшие сосиски. Благо, я привез из Алма-Аты «контрабанду»: казы, карта и бутылку водки. Увидев это богатство, поэт прибодрился.

В тот вечер он ошарашил меня предложением:

– Французы просят пьесу по моей «Глиняной книге». Мне некогда. Напиши ты.

–ОлжасОмарович, я же не Шекспир! – взмолился я.

– Ничего, все получится у тебя. Пригласишь на премьеру – приеду из любой точки земли.

Я работал полгода. Пьеса «Страсть скифа» была поставлена Борисом Преображенским в алматинском ТЮЗев 1992 году. Был полный аншлаг. Олжас сдержал слово: приехал на премьеру, остался очень доволен и в порыве широкой души подарил по миллиону рублей русскому и казахскому ТЮЗам. Мою радость в моей небольшой двухкомнатной квартире разделили Сатимжан Санбаев, Мурат Ауэзов, Гадильбек Шалахметов и сам Мэтр с моими друзьями.

Наши пути пересекались еще многократно: и в работе Казахского ПЕН-клуба, и на международных конгрессах. Но в моей памяти он навсегда останется единственным современником, который сумел искусно пронести через всю жизнь знамя не только великого поэта, но и настоящего Гражданина.