Частное образование: быть или не быть?

Частные школы возникли не из идеологии «пусть рынок решит», а из практики. Первая причина – дефицит мест: население, города растут, школы забиваются, и частная инициатива стала способом быстро добавить мощности без ожидания, пока их построит государство. Вторая – спрос на другой формат (больше дисциплины, сервис, продленный день, углуб­ленные программы). Третья – механизм «деньги идут за учеником»: государство платит по нормативу за ребенка, и это резко ускоряет частные инвестиции.

При этом место частных школ в системе такое: не «вместо государства», а «рядом с ним». По официальным данным, в 2024⁄2025 учебном году были зарегистрированы 853 частные школы на более чем 555 тыс. учеников, а объем госзаказа составил 185,2 млрд тенге. Это малое количество организаций, но много людей и денежных средств, поэтому они и в фокусе публичной политики.

Отдельно скажем про нынешний год. В первый класс массово пойдут дети, рожденные в карантинный период. В Казахстане 2020–2021 годы прямо фиксируются как «карантинный бэби-бум»: 426 824 рождения в 2020-м и 446 491 – в 2021 году. Это рекордные показатели за годы независимости. То есть давление на школы будет объек­тивно сильнее: даже при идеальном управлении классы будут плотнее, а любые перекосы в финансировании и контроле станут заметнее.

В интервью газете «Turkistan» Глава государства Касым-Жомарт Токаев обозначил ключевую проб­лему очень четко и прямо­линейно: регионы обязали выделять большие средства по поду­шевому финансированию, при этом бюджетные деньги могут идти и в элитные частные школы, где родители и так платят большие суммы, а сам порядок финансирования нуждается в реформе и полной цифровизации.

На вопрос о том, где проходит грань между оправданной государственной поддержкой и избыточным субсидированием частного образования, скажу так: границы определяются не по вывеске «частное⁄государственное», а по смыслу. Оправданная поддержка – это когда государство покупает у частной школы общественную услугу: реальное ученическое место и обучение ребенка там, где ему обязаны были обеспечить доступность, но физически не успевали сделать это посредством только госшкол.

Избыточное субсидирование начинается там, где бюджет фактически превращается в источник маржинальности частного бизнеса: деньги идут не за результат и не за расширение доступа, а в целом на содержание, причем поверх высокой родительской платы. И главный маркер перекоса – когда нет жесткой верификации факта обучения: тогда государство платит не за ребенка, а за цифру в отчете.

Некоторые спрашивают: а если государство сократит или пересмотрит финансирование частных школ, как это отразится на доступности образования? Тут все ясно. Если сделать это резко и «тупо», эффект будет мгновенный и болезненный: часть частных школ поднимет плату, часть не выдержит, часть детей вернется в госшколы – и в год, когда и так идет сильная волна первоклассников (дети 2020 года рождения), нагрузка на государственную сеть станет еще выше. Физика простая: больше детей, те же здания, те же смены.

Но если пересмотр сделать умно, доступность можно даже улучшить. Логика такая: не сократить всем, а разделить частный сектор на функциональные группы. Там, где частная школа реально закрывает дефицит мест и помогает государству не уходить в трехсменку, поддерж­ка оправдана. Там, где речь про дорогие школы с высокой родительской платой, госденьги должны быть минимальными или строго адресными (например, только на социальные квоты).

Почему это критично? Потому что проблема злоупотреб­лений – системная, не только у частников. Антикор фиксировал, что директора и бухгалтеры похищали бюджетные средства, пользуясь отсутствием интеграции бухучета с казначейством и другими базами, и расследовались десятки дел с миллиардными ущербами. Если просто «наказать частников», а управленческую модель и контроль в целом не менять, доступность пострадает, а коррупционные риски останутся.

2026-й в Казахстане объявлен Годом цифровизации и искусственного интеллекта. Но в образовании важна не витрина, а связка «данные – деньги». Самый сильный набор инструментов – это три слоя.

Первый – единый цифровой контур «ученик – школа – платеж»: чтобы оплата автоматичес­ки происходила только пос­ле верификации контингента и факта обучения, без ручных манипуляций. Как раз из-за несоответствий в учете (когда ребенок фактически учится в одной организации, а числится в другой, получающей госзаказ) Министерство просвещения запустило пилот нового механизма размещения госзаказа на 2025⁄2026 учебный год.

Второй – интеграция бухучета школ с казначейством и ключевыми госбазами. Это не «про удобство», это про перекрытие типовых схем – ровно тех, которые Антикор описывал как следствие отсутствия интеграции.

Третий – аналитика и риск-скоринг (вот здесь ИИ весьма уместен): автоматические предупреждающие (красные) флаги на аномалии по контингенту, платежам, резким скачкам финансирования, странным совпадениям по сотрудникам или счетам, повторяющимся паттернам. Это не заменяет аудит, но резко сокращает пространство для «мертвых душ» и «косметики на бумаге».

Если собрать это вместе, эффект можно получить такой: государство перестает вливать средства в целом в школу и начинает финансировать подтверж­денную услугу – обу­чение конкретного ребенка в конкретной школе в конкретный период. Это как раз то, о чем говорил Президент: когда «все должно быть прозрачно» и «следует оцифровать все процессы».