Призраки сада и тень Авроры

«Вишневый сад» – пьеса с такой длинной историей постановок, как очередь за билетом во МХАТ начала XX века. Эту комедию так часто играли, что смеемся мы все реже. Виноват ли в этом Чехов, загадочно назвавший свою пос­леднюю пьесу комедией? Вопрос риторический. Чехов начинал как писатель-юморист. Таковым, видимо, и хотел остаться в нашей памяти. Но режиссерам, видимо, больше нравится, когда зритель плачет. И не всегда от смеха.

Тимур Каримжанов, похоже, решил не спорить ни с автором, ни с историей, а просто добавить в сад немного потустороннего вет­ра. На сцену выходят призраки умерших (мать, сын и муж Раневской). Они не пугают, не назидают, не мстят. Они присутствуют. Как тень прошлого, которое в программке объявлено невозвратным, но со сцены упорно не желает уходить.

Ирина Полещук в роли Раневской не легкомысленная барыня, а женщина, застрявшая между утратой и иллюзией. Ее Раневская не столько смеется над долгами, сколько прячет от них глаза. Темпераментная Оксана Розанова делает Аню живой и нервной, будто она уже чувствует сквозняк будущего. Анатолий Кириллов играет Гаева без шаржа, его бильярдные монологи звучат как заклинания против времени. Виталий Алфимов в роли Лопахина энергичен как хищник, но без злорадства: его победа не триумф, а производственная необходимость.

Примечателен Фирс. В оригинале он единственный герой в хорошем настроении: прожил жизнь с любовью и заботой о господах, отмену крепостного права воспринимает как несчас­тье. Но у Каримжанова даже Фирс теряет светлую сторону, его «недотепа», которого он кидает окружающим и самому себе, вызывает не столько сочувствие, сколько неприятие. Фирс Ярослава Чумака такой обреченный, будто заранее знает, что его забудут. Этим сварливый старик раздражает еще больше.

Но главным героем спектакля, как ни странно, становятся декорации. В начале они напоминают ночлежку из «На дне»: ломаные конструкции оставляют ощущение временного пристанища, где живут не хозяева, а постояльцы. А в финале пространство сцены неожиданно обретает сходство с палубой революционного крейсера с пушкой, и поэтому звук лопнувшей струны в финале звучит как выстрел. У Чехова далее раздается звук топора по дереву. У Каримжанова пролетарии забивают гвозди в погребальные крышки.

В постановке «погодинцев» нет ни одного счастливого человека. Возможно, ответ кроется в знаковом диалоге Раневской и вечного студента Пети Трофимова в исполнении Антона Шпигоцкого. Петя с пафосом заявляет, что они с Аней выше любви, на что
Раневская с горечью отвечает: «А я, видимо, ниже любви…» – и зал ощущает, что смех, на который когда-то, вероятно, рассчитывал Чехов, окончательно остался за дверью.

Смешного в спектакле – минимум. Зал улыбается, скорее, из вежливости, чем по необходимости. Но, очевидно, Каримжанов и не стремился к смеху. Он спорит с Чеховым, с традицией, со зрителем. И это главная сила постановки. Она оставляет ощущение легкого ужаса: в мире, где смех уходит вместе с прошлым, остается только холодный ветер перемен, который дует прямо со сцены и заставляет вспомнить, что прошлое действительно не вернуть.

А будущее? Оно, как и обещано в программке, эфемерно. В настоящем же творится такая вот комедия – с молотком и гвоз­дями…