Диплом против доверия: наведёт ли закон порядок на рынке психологов

Рынок психологических услуг в Казахстане долгое время оставался без чётких правил, и сегодня его пытаются упорядочить через новый закон. Но станет ли от этого проще клиенту понять, кому доверять? И действительно ли диплом и реестр гарантируют качество помощи?

Об этом корреспондент Informburo.kz поговорила с практикующим психологом, магистром педагогических наук, гештальт-терапевтом, телесно-ориентированным психологом-консультантом Раушан Кульмановой.

– Раушан, в профессиональном сообществе заметна поляризация: часть специалистов поддерживает законопроект, часть относится к нему настороженно. Как вы считаете, с чем это связано и в чём корень таких разных позиций?

– А они уже объяснили, почему выступают против?

– Есть из них некоторые, кто не имеет базового психологического образования в вузах.

– Значит, в этом причина. Понимаете, часть специалистов просто выпадает из профессии, потому что у них нет базового бакалавриата по психологии. Им придётся заново проходить переподготовку. Это время, деньги и, возможно, необходимость на какое-то время остановить практику.

Пока также неясно, как именно будет происходить включение в реестр. Сколько часов личной терапии потребуется, сколько супервизии, какой практический опыт. Этого нет, и есть опасения, что кто-то просто не сможет соответствовать этим требованиям. При этом в проекте, например, супервизия вообще не прописана, хотя для нас это ключевая часть подготовки. То же самое с личной терапией. На неё в профессиональной среде делают большой упор, но формально она не закреплена.

Раньше ведь как было. Человек мог прийти в профессию из любой сферы, пройти год или два обучения в каком-то направлении и начать практиковать. И это вызывало вопросы. Потому что в образовательных группах такие люди задавали базовые вещи, которые должны были быть пройдены ещё на уровне бакалавриата, и на это уходило общее время. Сейчас такие школы, конечно, могут потерять часть аудитории. Но полностью они не исчезнут. Они дают практические навыки, которых часто не хватает в университетах.

– Насколько разногласия вокруг законопроекта отражают различия между профессиональными направлениями, такими как психоанализ и гештальт-терапия?

– В психотерапии есть разные направления, и они не всегда между собой "дружат". Часто возникает ощущение, что какой-то метод лучше других, но, на мой взгляд, это иллюзия. Дело не в методе, а в личности самого психолога. Один и тот же инструмент можно использовать по-разному. Это как с поварами: рецепт один, а результат у каждого свой. Так же и здесь. Это может быть гештальт, психоанализ, когнитивно-поведенческая терапия, но в итоге всё зависит от специалиста. Для клиента это обычно не так важно.

Ему важно, чтобы был результат, чтобы стало легче, чтобы ему было комфортно в работе с этим человеком. Большинство людей даже не задумываются, какой подход используют при работе с ними.

Тем более многие специалисты владеют несколькими методами и могут их комбинировать. У всех подходов, по сути, одна цель – улучшить качество жизни человека через лучшее понимание себя. При этом выбор метода часто зависит от самого клиента. От его психики, от того, как он устроен. Кому-то подходит более структурированный подход, как в КПТ, где есть чёткие шаги и логика. А кому-то важно проживание чувств, рефлексия, и тогда ближе, например, гештальт. Если говорить о психоанализе, его часто называют основой для других направлений. Из него во многом выросли другие школы. Например, гештальт-терапия тоже имеет корни в психоанализе, но делает больший акцент на чувствах и переживании опыта, а не только на анализе.

– То есть отсутствие профильного высшего образования у психолога нельзя воспринимать как red flag при выборе специалиста?

– В целом образование не всегда однозначный критерий. Бывают специалисты без базового бакалавриата, но с хорошей переподготовкой в психоанализе или гештальте, и они действительно могут быть сильными практиками. Поэтому диплом сам по себе не гарантирует качества.

Для меня как для клиента важнее личность психолога. Если специалист негибкий, категоричный, критикует коллег или навязывает свою позицию, я бы к такому не пошла. В таком случае складывается ощущение, что он не до конца проработан и, возможно, ему не хватает личной терапии.

Цель психологии не в том, чтобы сделать человека идеальным, а в том, чтобы он научился быть собой. А когда человек настоящий, он разный, и его невозможно подогнать под какие-то жёсткие стандарты.

– Если коротко, кто, на ваш взгляд, больше выигрывает от принятия этого закона?

– Если глобально смотреть, когда появляется какая-то систематизированная структура, где нужно регистрироваться и регулярно подтверждать квалификацию, это, конечно, связано и с затратами. Специалистам, скорее всего, придётся платить за подтверждение квалификации, как это происходит в других профессиях. Это и способ навести порядок, и, будем честны, это тоже финансовая история.

С одной стороны, это правильно, потому что сейчас из-за отсутствия требований каждый может назвать себя психологом после каких-то коротких курсов. Закон вводит разграничение. Но при этом полностью рынок это не закроет. Всегда найдутся те, кто будет работать без диплома, просто по-другому себя называть: консультант, эксперт и так далее.

И ещё момент. Психология сама по себе – дорогая профессия. Обучение, личная терапия, супервизия – всё это стоит дорого. Поэтому даже без закона вход в профессию непростой.

Есть и обратный риск. Может получиться так, что формально будут проходить те, у кого есть диплом, но при этом недостаточно практики. И в целом мне кажется, что люди всё равно не перестанут обращаться к специалистам без диплома. Просто рынок станет более разделённым.

– Можно ли ожидать, что с введением закона людям станет проще выбирать хорошего специалиста?

– Честно, не думаю. Смотрите, ведь никто не приветствует гадалок и прочих, но люди всё равно к ним ходят. Был случай, когда человек в сложном эмоциональном состоянии обратился к специалисту. Первая консультация прошла в неформальной обстановке и стоила 60 тысяч тенге. Затем следующая встреча уже обошлась в 500 тысяч тенге. И человек на это пошёл, потому что в тот момент ему было очень плохо и он был готов на всё, чтобы почувствовать облегчение.

Когда его спросили, помогло ли это, ответ был неоднозначным. Но в моменте стало легче. И это показательно: когда человеку тяжело, его не останавливают ни цена, ни формат. Он идёт туда, где чувствует хотя бы временное облегчение. И здесь, мне кажется, дело не в дипломах или реестрах. Если специалист вызывает доверие, чувство безопасности, к нему будут идти. Никто не будет первым делом спрашивать, состоишь ли ты в реестре и какие у тебя документы. У каждого человека в итоге находится "свой" специалист, даже если формально он таким не считается.

Конечно, хорошо, что появляется какое-то регулирование. Это шаг вперёд. Но мы только в начале пути. Культура обращения к психологам ещё будет формироваться долго. Со временем, возможно, будет больше понятности и по ценам, и по уровню специалистов. Как, например, в медицине: есть примерный диапазон стоимости, но при этом есть и более дорогие специалисты. Потому что сейчас разброс очень большой. Есть психологи с разной ценовой категорией, и это тоже, скорее всего, будет как-то выравниваться. 

– В законопроекте говорится, что психолог обязан информировать клиента о методах и условиях работы, а качество помощи определяется как степень достижения запланированного результата. В этой связи можно ли вообще говорить о гарантии результата в терапии, и допустимо ли её обещать с профессиональной и этической точки зрения?

– Психология – это всё-таки такая сфера, где невозможно дать чёткие гарантии результата. Даже когда речь заходит о продвижении услуг, всегда хотят видеть кейсы, понятные итоги, обещания. Но в терапии нельзя честно сказать человеку: "Ты придёшь ко мне и через какое-то время обязательно станешь таким-то и таким-то". Это слишком сложный и индивидуальный процесс.

Насколько я понимаю, прямого запрета на такие обещания в законопроекте нет. Но там сказано, что психолог обязан давать клиенту полную информацию о методах и условиях работы, действовать в рамках профессиональной компетентности и этики. При этом качество помощи связывается со степенью достижения запланированного результата. То есть результат как бы учитывается, но не гарантируется.

Любые обещания вроде "решу проблему за одну сессию" или "заменю несколько встреч одной" – это уже повод насторожиться. Да, человек может что-то понять или осознать за короткое время, но для устойчивых изменений всё равно нужен процесс и время.

И вот здесь как раз остаётся много неясного. В любом случае закон ещё требует доработки. Например, там говорится об ответственности, но как понять, что психолог действительно причинил вред? Это, мне кажется, очень сложно доказать. Тем более к психологам обычно приходят не в идеальном состоянии. Поэтому здесь всё намного сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

– Как вы относитесь к практике ограничения публикации отзывов и историй клиентов в соцсетях психологов?

– Я, например, за. У меня самой было сопротивление, и я, честно, даже из-за этого не веду активно соцсети. Потому что одно дело – отзыв, который сам клиент написал. Это его субъективное мнение, без деталей. А другое – когда маркетологи просят писать кейсы. Там ты уже начинаешь описывать ситуацию, как будто даёшь оценку клиенту и показываешь, что ты "сделал". И вот тут для меня начинается проблема. Потому что тогда как будто нарушается сам принцип психологии. Мы же не сверху вниз работаем. Это не врач и пациент. Это взаимодействие на равных.

В гештальте, например, это вообще ключевая идея – субъект-субъектные отношения. Клиент не объект, над которым что-то делают. Это совместная работа. Я не могу сказать, что "я это сделала". Это мы вместе пришли к результату. А в кейсах получается, что клиент становится как будто объектом. Как будто я над ним что-то произвела. Но это не так.

И для меня неэтично – описывать клиента и давать какую-то оценку, даже если без имени. Потому что он может это увидеть и воспринять по-своему. Случалось, люди узнавали себя и им было неприятно. Если конфиденциальность есть, значит, она должна соблюдаться полностью. Обсуждать такие вещи можно только на супервизии, без имён, без деталей. И там обсуждается не клиент, а работа самого психолога. Поэтому я за то, чтобы такие вещи не выносились в публичное пространство.

– Супервизия и личная терапия. Чем они отличаются и зачем они нужны, если коротко?

– Личная терапия нужна самому психологу, чтобы проработать свои травмы и не переносить их на клиента. Потому что психолог тоже живой человек, и если он не сделал свою внутреннюю работу, он может начать проецировать на клиента свои чувства и переживания. Тогда работа идёт не про клиента, а за счёт клиента, и это уже не чистая работа.

Поэтому негласно считается, что начинать практику лучше после определённого количества часов личной терапии, условно около 100. Это помогает психологу быть устойчивым, держать профессиональную позицию и не скатываться в личные реакции. Например, если клиент говорит: "Ты мне не помогаешь", психолог без личной проработки может это воспринять как обесценивание и начать защищаться. А по сути это материал для работы, это чувства клиента, с которыми нужно работать.

Супервизия – это уже про разбор работы психолога. Это когда более опытный специалист помогает посмотреть со стороны: что происходило в сессии, какие методы использовались, где психолог выпал из процесса и почему. Там тоже поднимаются личные моменты, потому что мы работаем своей личностью. И если что-то зацепило, это выносится на обсуждение. А дальше психолог может идти с этим в личную терапию.

То есть личная терапия – это про самого психолога, а супервизия –  про его работу. И да, личную терапию может вести любой психолог, а вот на супервизора нужно отдельно учиться, это уже дополнительная квалификация.

В целом и личная терапия, и супервизия – это важные показатели профессионализма специалиста.

– Как вы считаете, законопроект защищает больше клиентов или психологов?

– Сложно однозначно сказать, кого этот закон защищает. Он скорее никого напрямую не защищает, а упорядочивает сферу, систематизирует её, задаёт рамки. Это то, что, на мой взгляд, давно нужно было сделать. И дальше многое будет зависеть от того, как его доработают и будут применять на практике.